Тем вечером он ждал меня у подножия ступеней, и Стивенс открыл нам дверь. Вино оказалось великолепным, как и обещал Уотерхауз. Он не пытался «представить меня» (сперва я принял это за снобизм, но позже передумал), однако двое или трое присутствовавших сами представились мне. Одним из них был Эмлин Маккэррон, которому тогда уже шел восьмой десяток. Он протянул мне руку, и я коротко ее пожал. Его кожа была сухой, жесткой, почти черепашьей. Он спросил, играю ли я в бридж. Я ответил, что нет.
– И это чертовски хорошо, – сказал он. – Не могу придумать, что в этом веке нанесло интеллектуальной послеобеденной беседе больший вред, чем эта чертова игра. – И с этими словами он скрылся в полумраке библиотеки, где уходили в бесконечность полки с книгами.
Я огляделся в поисках Уотерхауза, но тот исчез. Чувствуя себя слегка неуютно и совсем неуместно, я подошел к камину. Как я уже упоминал, он был огромным – особенно для Нью-Йорка, где квартирные жители вроде меня с трудом могли представить излишество, позволявшее приготовить нечто большее, чем попкорн или тосты. В очаге дома 249Б по Тридцать пятой восточной улице можно было зажарить целого быка. Каминная полка отсутствовала; вместо нее над очагом изгибалась мощная каменная арка. В середине ее прерывал немного выступавший замковый камень. Он располагался на уровне моих глаз, и, хотя освещение было тусклым, я без труда смог прочесть выбитые на этом камне слова: «РАССКАЗ, А НЕ РАССКАЗЧИК».
– Держите, Дэвид, – произнес рядом со мной Уотерхауз, и я подпрыгнул. Оказалось, что он вовсе не бросил меня, а отлучился в некое неведомое место за напитками. – Вы предпочитаете «бомбейский мартини», верно?
– Да. Спасибо. Мистер Уотерхауз…
– Джордж, – перебил он. – Здесь я просто Джордж.
– Тогда Джордж, – согласился я, хотя мне казалось немного безумным называть его по имени. – Что все это…
– Ваше здоровье, – произнес он.
Мы выпили. Мартини был великолепен, и я сказал об этом, вместо того чтобы закончить вопрос.
– Баром заведует Стивенс. Он готовит отличные напитки. Любит говорить, что это маленькое, но жизненно важное умение.
Мартини притупил мои чувства дезориентации и неловкости (притупил, но сами чувства никуда не делись: я полчаса таращился в шкаф, гадая, что надеть, и наконец остановил выбор на темно-коричневых слаксах и почти сочетавшемся с ними пиджаке из грубого твида, надеясь, что не окажусь в толпе мужчин в смокингах либо джинсах и фланелевых рубашках… в любом случае, судя по всему, с одеждой я не слишком ошибся). Новое место и новая ситуация заставляют человека остро ощущать каждое социальное действие, даже самое незначительное, и в тот момент, со стаканом и непременным маленьким тостом в руке, я отчаянно надеялся, что не упустил никаких любезностей.
– Я должен расписаться в какой-нибудь гостевой книге? – спросил я. – В чем-то подобном?
Казалось, Уотерхауз слегка удивился.
– У нас ничего подобного нет, – ответил он. – По крайней мере, я так
Он оглядел сумрачную, тихую комнату. Йоханссен шелестел своим «Уолл-стрит джорнэл». Я заметил Стивенса, появившегося в дверном проеме в дальнем конце комнаты; в белом коротком жакете он был похож на привидение. Джордж поставил стакан на журнальный столик и подкинул в огонь полено. В черное горло каминной трубы взвились искры.
– Что это означает? – спросил я, показав на слова на камне. – Есть идеи?
Уотерхауз внимательно, словно впервые, прочел надпись.
– Полагаю, идея у меня есть, – сказал он. – И у вас тоже может появиться, если вы придете сюда снова. Да, идея-другая у вас определенно появится. Со временем. Желаю приятного вечера, Дэвид.
Он отошел. И пусть это покажется странным, но, будучи брошенным на произвол судьбы в столь непривычной ситуации, я
