В тот вечер, когда Эмлин Маккэррон рассказал свою историю – историю о методе дыхания, – в клубе насчитывалось человек тринадцать, хотя лишь шестеро из нас выбрались из дома в ту ветреную ледяную ночь. Я помню годы, когда клуб насчитывал всего восемь полноправных членов, – и годы, когда их было не менее двадцати.
Полагаю, Стивенс знает, как все это началось; в одном я
Впервые я попал в клуб (как буду называть его и впредь) в качестве гостя Джорджа Уотерхауза. Он возглавлял адвокатскую контору, в которой я работал с 1951 года. Мое продвижение по службе – контора была одной из трех крупнейших в Нью-Йорке – было верным, но чрезвычайно медленным; я был трудягой, ишаком, чем-то вроде кернера… однако без истинного таланта или дара. Я видел людей, которые начинали одновременно со мной и продвигались вперед огромными шагами, в то время как я едва плелся, – и это не вызывало у меня особого удивления.
Мы с Уотерхаузом обменивались любезностями, посещали обязательный ужин, который фирма устраивала каждый октябрь, и не слишком общались до осени 196… когда в начале ноября он заглянул ко мне в кабинет.
Это само по себе было весьма необычным, и меня посетили черные мысли (увольнение), которые уравновешивали мысли эйфорические (внезапное повышение). Визит был странным. Уотерхауз стоял, прислонившись к дверному косяку, в жилете, на котором мягко поблескивал знак «Фи Бета Каппы»[46], и говорил дружеские неопределенности – ничто из сказанного не было существенным или значимым. Я все ждал, когда он закончит с любезностями и перейдет к сути: «А теперь о том деле Кэйси», или «Нас попросили изучить назначение мэром Салковица на…» Но, похоже, сути
Я ошеломленно моргал, когда он обернулся и небрежно добавил:
– Обычно по четвергам я посещаю одно место, что-то вроде клуба. Преимущественно там собирается старое дурачье, но с некоторыми приятно провести время. Там отличный винный погреб, если вы знаток. А еще время от времени кто-то рассказывает хорошую историю. Почему бы не вам не зайти как-нибудь, Дэвид? В качестве моего гостя.
Я пролепетал что-то в ответ – даже сейчас не могу сказать, что именно. Меня потрясло его предложение. Оно звучало спонтанно – но никакой спонтанности не было в его глазах, синих англо-саксонских льдинках под кустистыми белыми завитками бровей. Я не помню, что ему ответил, потому что внезапно испытал уверенность: я ждал от него именно этого предложения, пусть туманного и загадочного.
Тем вечером Эллен встретила новости насмешливым раздражением. Я проработал с Уотерхаузом, Гарденом, Лоутоном, Фрейзером и Эффингемом около двадцати лет – и было ясно, что выше моей нынешней средней позиции мне не подняться. Эллен предположила, что это экономичная альтернатива золотым часам за выслугу лет.
– Старики болтают о войне и играют в покер, – сказала она. – Надо полагать, один такой вечерок – и ты с радостью будешь сидеть в научной библиотеке, пока тебя не отправят на пенсию… ах да, я поставила на лед две бутылки «Бекса». – И она сердечно меня поцеловала. Полагаю, она что-то заметила в выражении моего лица – Господь свидетель, Эллен научилась читать меня за годы, что мы прожили вместе.
Несколько недель ничего не происходило. Когда мои мысли обращались к странному предложению Уотерхауза – определенно странному, поскольку оно исходило от человека, с которым я встречался не больше дюжины раз за год и которого ежегодно видел на трех вечеринках, включая октябрьский корпоратив, – мне казалось, что я ошибся насчет выражения его глаз, что на самом деле он пригласил меня под влиянием момента и забыл об этом. Или пожалел – как неловко! Затем однажды вечером он подошел ко мне – мужчина, которому почти сравнялось семьдесят, по-прежнему широкоплечий и подтянутый. Я надевал пальто, разместив портфель между ног. Уотерхауз сказал:
– Если вы все еще желаете выпить в клубе, почему бы не сегодня?
– Ну, я…
– Отлично. – Он сунул мне в ладонь записку. – Вот адрес.
