Признаю, тем снежным, ветреным, промозглым вечером я оделся чуть торопливее обычного. Было 23 декабря 197… года, и, полагаю, другие члены клуба поступили так же. Снежными вечерами поймать такси в Нью-Йорке особенно трудно, а потому я вызвал радиотакси[42]. Я позвонил в половину шестого и заказал машину на восемь часов – жена приподняла бровь, но промолчала. Без четверти восемь я уже ждал под навесом многоквартирного здания на Пятьдесят восьмой восточной улице, где мы с Эллен жили с 1946 года, и, когда к пяти минутам девятого такси еще не подъехало, я осознал, что нетерпеливо расхаживаю туда-сюда.
Машина прибыла в десять минут девятого, и я сел в нее, слишком обрадованный возможностью наконец укрыться от ветра, чтобы обрушить на водителя гнев, который тот, вероятно, заслужил. Этот ветер, часть холодного фронта, днем ранее пришедшего из Канады, взялся за дело всерьез. Он свистел и завывал у окна машины, периодически заглушая звучавшую по радио сальсу и заставляя большой «чекер»[43] покачиваться. Многие магазины работали, однако на тротуарах почти не было припозднившихся покупателей, а те, что все же попадались, выглядели так, словно испытывали неудобство и даже боль.
Весь день то и дело срывался снег, и сейчас он вновь посыпался с неба, сперва тонкими мембранами, потом вихрями, которые скручивались перед нами на улице. Возвращаясь домой, я буду уже не столь безмятежно размышлять о сочетании снега и такси в Нью-Йорке… но, разумеется, пока я этого не знал.
На углу Третьей и Сороковой через перекресток, подобно призраку, пронесся большой рождественский колокольчик, усыпанный блестками.
– Скверная ночка, – сказал таксист. – К завтрашнему утру в морге добавится пара дюжин трупов. Ледышки-бродяги. И парочка ледышек-бомжих.
– Надо полагать.
Водитель задумался.
– И скатертью дорожка, – наконец выдал он. – Меньше пособий, верно?
– Ваше рождественское настроение поражает своим размахом и глубиной, – сказал я.
Водитель снова задумался.
– Вы из этих сопливых либералов? – наконец уточнил он.
– Я отказываюсь отвечать на основании того, что мой ответ может быть использован против меня, – заявил я. Таксист фыркнул –
Он высадил меня на пересечении Второй и Тридцать пятой, и я прошел полквартала до клуба, согнувшись, чтобы укрыться от свистящего ветра, рукой в перчатке удерживая шляпу на голове. Почти сразу жизненную силу будто загнало вглубь моего тела, мерцающий синий огонек размером с пилотную горелку в газовой плите. В семьдесят три человек ощущает холод быстрее и глубже. Такому человеку следует сидеть дома, перед камином… или хотя бы электрообогревателем. В семьдесят три горячая кровь – это даже не воспоминание, а скорее академическая концепция.
Метель утихала, но сухой, как песок, снег по-прежнему хлестал меня по лицу. Я с радостью увидел, что ступени к двери дома 249Б посыпаны песком – само собой, это сделал Стивенс. Он неплохо владел азами алхимии преклонного возраста: не свинец превращается в золото, а кости – в стекло. Когда я размышляю о подобных вещах, мне кажется, что Господь Бог мыслит весьма схоже с Граучо Марксом[44].
Тут Стивенс распахнул дверь, и через секунду я оказался внутри. По отделанному панелями из красного дерева коридору, сквозь двойные двери, раздвинутые на три четверти, я прошел в библиотеку, она же читальня, она же бар. Темную комнату озаряли случайные островки света – лампы для чтения. Более насыщенный, рельефный свет падал на дубовый паркет, и я слышал мерное потрескивание березовых поленьев в огромном камине. Тепло распространялось по всей комнате – пожалуй, ни одно приветствие не сравнится с огнем в очаге. Зашуршала бумага – сухо, слегка нетерпеливо. Очевидно, это был Йоханссен с его «Уолл-стрит джорнэл». За десять лет я научился догадываться о его присутствии по тому, как он читал биржевые сводки. Забавно… и, в некотором смысле, удивительно.
Стивенс помог мне выбраться из пальто, бормоча про скверную ночку; Дабл-ю-си-би-эс обещала ночью сильный снегопад.
Я согласился, что ночка действительно скверная, и вновь вгляделся в большую комнату с высоким потолком. Скверная ночка, ревущий огонь… и история о призраках. Я говорил, что в семьдесят три горячая кровь – дело прошлое? Может, и так. Но при этой мысли я ощутил в груди что-то теплое… что-то, не связанное с огнем, который был частью надежного, чинного приветствия Стивенса.
Думаю, дело в том, что была очередь Маккэррона рассказывать историю.
Я посещал дом 249Б по Тридцать пятой восточной улице на протяжении десяти лет, с почти – но не совсем – регулярными интервалами. Мысленно я называл это «мужским клубом», милой древностью из времен, что были до Глории Стайнем[45]. Однако даже сейчас я не уверен, что же это на самом деле – и как возникло.
