Четыре сезона полностью

Помедлив секунду, я присоединился к остальным. Рассказывали историю, отнюдь не милую. Рассказчиком был Норман Стетт, и хотя в мои планы не входит приводить эту историю здесь, возможно, вы поймете, что я имел в виду, если добавлю, что она была про человека, который утонул в телефонной будке.

Когда Стетт – который к настоящему моменту тоже скончался – умолк, кто-то заметил:

– Следовало приберечь ее для Рождества, Норман.

Последовал смех, которого я, разумеется, не понял. Тогда не понял.

Потом заговорил Уотерхауз – и такой Уотерхауз не приснился бы мне и за тысячу лет сновидений. Выпускник Йеля, член «Фи Бета Каппы», облаченный в костюм-тройку седовласый глава юридической конторы – настолько крупной, что ее скорее можно было назвать предприятием, – этот Уотерхауз рассказал историю об учительнице, которая застряла в туалете. Туалет стоял за однокомнатной школой, в которой она преподавала, и в тот день, когда ее корма застряла в одной из двух дырок этого сортира, его должны были увезти в качестве экспоната от округа Аннистон на выставку «Какой была жизнь в Новой Англии», проводившуюся в бостонском «Пруденшал-центре». Учительница не издала ни звука за все то время, пока сортир грузили на безбортовый грузовик и закрепляли его; она остолбенела от смущения и ужаса, поведал Уотерхауз. А когда дверь сортира сорвало и унесло на полосу обгона шоссе номер 128 в Сомервилле в час пик…

Но опустим занавес на этой и других историях, которые могли за ней последовать; сегодня я рассказываю не их. В какой-то момент Стивенс принес бутылку бренди, более чем хорошего, почти изысканного. Ее пустили по кругу, и Йоханссен провозгласил тост – можно даже сказать, Тост: Рассказ, а не рассказчик.

Мы за это выпили.

Вскоре после этого люди начали расходиться. Было еще не поздно, даже не перевалило за полночь; но я заметил, что когда шестой десяток переходит в седьмой, позднее время наступает все раньше. Я увидел, как Уотерхауз просовывает руки в пальто, которое для него держал Стивенс, и решил, что это знак. Мне показалось странным, что Уотерхауз собрался уйти, не сказав ни слова (а так оно, судя по всему, и было; выйди я из библиотеки, где ставил на место томик Паунда, на сорок секунд позже, не застал бы его), но не более странным, чем другие события, случившиеся тем вечером.

Я вышел из дома сразу за ним, и Уотерхауз оглянулся, словно удивленный моим появлением… как будто очнулся от дремы.

– Возьмем такси? – предложил он, как будто мы случайно встретились на этой пустынной, ветреной улице.

– Спасибо, – ответил я. Моя благодарность относилась отнюдь не только к его предложению взять такси, и я полагаю, что это слышалось в моем голосе, но Уотерхауз кивнул, словно речь шла исключительно о совместной поездке. Такси с включенным огоньком «свободно» медленно катилось по улице – людям вроде Джорджа Уотерхауза везет на такси даже ужасными промозглыми или снежными нью-йоркскими ночами, когда ты готов поклясться, что на всем острове Манхэттен нет ни одной машины, – и он его остановил.

Внутри, в тепле, под мерное тиканье счетчика, я сказал ему, как мне понравился его рассказ. Сказал, что не помню, чтобы столько смеялся с тех самых пор, как мне исполнилось восемнадцать, и это была не лесть, а чистая правда.

– Да? Как мило с вашей стороны. – В его голосе слышалась ледяная вежливость. Я умолк, чувствуя, как щеки заливает румянец. Иногда и без звука удара можно понять, что дверь захлопнулась.

Когда такси остановилось у тротуара перед моим домом, я вновь поблагодарил Уотерхауза, и на этот раз он проявил чуть больше теплоты.

– Хорошо, что вы смогли прийти, – сказал он. – Приходите снова, если захотите. Не ждите приглашения – мы в доме двести сорок девять не любим церемоний. Четверг – лучший день для историй, но клуб открыт каждый вечер.

Значит, мне следует принять членство?

Вопрос вертелся у меня на кончике языка. Я собирался его задать – мне казалось необходимым его задать. Я всего лишь размышлял над ним, мысленно озвучивал его (по своей дотошной адвокатской привычке), чтобы понять, правильно ли построил фразу – быть может, вопрос был слишком прямолинейным, – когда Уотерхауз велел таксисту трогаться. В следующую секунду машина уже ехала к Мэдисон. Мгновение я стоял на тротуаре, подол пальто хлестал меня по голеням, а я думал: Он знал, что я собираюсь задать этот вопрос, знал и специально велел таксисту ехать, пока я его не задал. Потом я сказал себе, что это полная ерунда, даже паранойя. И так оно и было. Но также это была правда. Я мог насмехаться сколько угодно; насмешки не меняли той глубинной уверенности.

Я медленно зашагал к двери своего дома и вошел внутрь.

Эллен уже практически уснула, когда я сел на край постели, чтобы снять туфли. Она перекатилась на другой бок и что-то вопросительно проворчала. Я сказал ей спать дальше.

Она снова что-то проворчала. На этот раз звук напоминал слова: