Поездка на такси тем вечером показалась мне очень долгой. Было холодно и тихо, небо усыпали звезды. Я ехал в «чекере» – и чувствовал себя в нем удивительно маленьким, словно ребенок, впервые попавший в город. Когда такси остановилось перед особняком, я испытывал возбуждение, простое, но всеохватывающее. Однако такое незамысловатое возбуждение – именно то чувство, которое уходит из жизни почти незаметно, и когда, старея, внезапно вновь открываешь его для себя, это всегда удивительно, словно обнаружить пару черных волос в расческе, когда долгие годы не видел ни одного.
Я расплатился с водителем, вылез из такси и зашагал к четырем ступеням, которые вели к двери. Когда я поднялся по ним, мое возбуждение прогоркло до опасения (чувства, намного более знакомого старикам). Что именно я здесь делал?
Дверь была обшита толстыми дубовыми панелями – и выглядела неприступной, как в замке. Я не видел ни звонка, ни дверного молотка, ни скрытой камеры видеонаблюдения, ненавязчиво притаившейся в тени широкого карниза, – и, конечно же, никакого Уотерхауза, который провел бы меня внутрь. Я остановился у подножия лестницы и огляделся. Внезапно Тридцать пятая восточная улица показалась более темной, холодной, опасной. Все дома словно скрывали тайны, которые лучше было не трогать. Их окна напоминали глаза.
Затем дверь внезапно открылась, и появился Стивенс.
Я испытал невероятное облегчение. Воображение у меня не слишком богатое – по крайней мере, при обычных обстоятельствах, – но эта последняя мысль казалась невероятно ясной, пророческой. Я мог бы выболтать ее, если бы не увидел глаза Стивенса. В них не было узнавания. Никакого.
Затем случился очередной миг той странной, пророческой ясности; я увидел свой вечер в мельчайших деталях. Три часа в тихом баре. Три (возможно, четыре) мартини, чтобы притупить чувство неловкости от того, что мне хватило глупости явиться туда, куда меня не звали. Унижение, от которого меня предостерегал совет матери и которое приходит с пониманием: ты вышел за рамки.
Я увидел, как иду домой, немного нетрезвый, но не в приятном смысле. Увидел, как просто сижу в такси, вместо того чтобы наслаждаться поездкой сквозь призму детского возбуждения и предвкушения. Услышал, как говорю Эллен: «Через некоторое время это надоедает… Уотерхауз рассказал ту же историю о том, как выиграл в покер партию бифштексов на косточке для Третьего батальона… и они играли в червы по доллару за очко, ты можешь в это поверить?.. пойти снова?.. может быть, но вряд ли». И на этом все закончится. Кроме, надо полагать, унижения.
Я увидел все это в пустых глазах Стивенса. Затем эти глаза потеплели. Стивенс улыбнулся и произнес:
– Мистер Одли! Входите. Я возьму ваше пальто.
Я поднялся по ступеням, и Стивенс плотно закрыл за мной дверь. Насколько другой может показаться дверь, когда находишься по теплую ее сторону! Стивенс принял мое пальто и ушел с ним. Мгновение я стоял в коридоре, изучая свое отражение в большом зеркале – шестидесятитрехлетнего мужчину, чье лицо стремительно становилось слишком осунувшимся для человека средних лет. И все же отражение мне понравилось.
Я проскользнул в библиотеку.
Там был Йоханссен, читавший свой «Уолл-стрит джорнэл». В другом островке света Эмлин Маккэррон сидел за шахматной доской напротив Питера Эндрюса. Маккэррон был – и остается – костлявым человеком с узким, словно лезвие, носом. Эндрюс был огромным, сутулым и вспыльчивым. Его грудь скрывала пышная рыжая борода. Сидя лицом к лицу над инкрустированной доской с резными фигурами из слоновой кости и эбенового дерева, они напоминали индейские тотемы: орла и медведя.
Там был Уотерхауз, хмурившийся над свежим выпуском «Таймс». Он поднял взгляд, без удивления кивнул мне и вновь погрузился в газету.
Стивенс, не спрашивая, принес мне «бомбейский мартини».
Со стаканом в руке я углубился в книжные полки и вновь отыскал тот странный, притягательный комплект зеленых томов. Тем вечером я начал читать произведения Эдварда Грея Севильи. Начал с самого начала, с романа «То были братья наши». С тех пор я прочел их все – и считаю, что эти одиннадцать романов входят в число лучших произведений нашего века.
Ближе к концу вечера была история – всего одна, – и Стивенс пустил по кругу бренди. Когда рассказ закончился, люди начали подниматься, собираясь уходить. Стивенс заговорил, стоя у двойных дверей, что вели в коридор. Голос у него был негромкий и приятный, но звучный:
– Кто поведает нам рассказ на Рождество?
Все замерли и огляделись. Послышались дружелюбные комментарии и смех.
Стивенс, улыбчивый, но серьезный, дважды хлопнул в ладоши, словно школьный учитель, призывающий к порядку непослушный класс.
– Давайте, джентльмены, кто поведает рассказ?
Питер Эндрюс, с сутулыми плечами и рыжей бородой, прочистил горло.
