– Стучи, папаша, восемь долей в такт![47] – сказала она.
– Хрю-хрю! – ответил я, и мы оба расхохотались.
Наступил четверг перед Рождеством. Тот вечер был таким же, как прочие, за двумя примечательными исключениями. Пришло больше людей, быть может, человек восемнадцать. И в воздухе витало чувство острого, непонятного возбуждения. Йоханссен лишь пролистал свой журнал, после чего присоединился к Маккэррону, Хью Биглмену и мне. Мы сидели у окна, болтали о том о сем и наконец вступили в страстный – и местами уморительный – спор о довоенных автомобилях.
Если подумать, было и третье отличие: Стивенс приготовил восхитительный эгг-ног. Мягкий – но пышущий ромом и специями. Его разливали из невероятной уотерфордской чаши, напоминавшей ледяную скульптуру, и оживленный гул голосов нарастал, по мере того как объем эгг-нога уменьшался.
Я посмотрел в угол возле крошечной двери, что вела в бильярдную, и с изумлением увидел Уотерхауза и Нормана Стетта, которые бросали бейсбольные карточки в нечто, напоминавшее настоящую бобровую шапку. Оба при этом оглушительно хохотали.
Группы собирались и перетасовывались. Час был поздний… а потом, примерно в то время, когда люди обычно начинали уходить через парадную дверь, я увидел Питера Эндрюса, сидевшего перед огнем с неподписанным пакетиком размером с упаковку семян. Он бросил пакетик в огонь, не открывая, и секунду спустя пламя заиграло всеми цветами радуги – а также, готов поклясться, и многими другими, – после чего вновь стало желтым. К огню начали подтаскивать кресла. За плечом Эндрюса я видел камень с выбитым наставлением: «РАССКАЗ, А НЕ РАССКАЗЧИК».
Стивенс ненавязчиво прошел между нами, собирая стаканы от эгг-нога и заменяя их бокалами с бренди. Я услышал бормотание: «Счастливого Рождества» и «Добрых праздников, Стивенс», – и впервые увидел, как перешли из рук в руки деньги: ненавязчиво врученная десятидолларовая купюра здесь, бумажка, напоминавшая пятьдесят долларов, там, а еще я разглядел сто долларов.
– Благодарю, мистер Маккэррон… мистер Йоханссен… мистер Биглмен… – Тихий, вежливый шепот.
Я прожил в Нью-Йорке достаточно долго, чтобы знать: рождественские праздники – это карнавал чаевых. Мяснику, пекарю, свечных дел мастеру, не говоря уже о швейцаре, управляющем и уборщице, что приходит по вторникам и пятницам. Я не встречал никого из моего класса, кто воспринимал бы это не как неизбежную досаду… но в ту ночь я совершенно не ощущал духа скупости. Деньги давали охотно, даже с готовностью… и внезапно, без всякой на то причины (в доме 249Б мысли часто приходили подобным образом), я вспомнил мальчика, который кричит Скруджу в чистом, холодном воздухе лондонского рождественского утра: «Самую большую индюшку? С меня ростом?» А Скрудж, едва не свихнувшийся от радости, хихикает в ответ: «Какой
Я достал свой бумажник. Возле стенки, за фотографиями Эллен, всегда лежит пятидесятидолларовая купюра, которую я приберегаю на крайний случай. Когда Стивенс вручил мне бренди, я без колебаний сунул купюру ему в ладонь… хотя вовсе не был богат.
– Счастливого Рождества, Стивенс, – сказал я.
– Спасибо, сэр. И вам.
Он закончил разносить бренди и собирать вознаграждения и удалился. Я обернулся один раз, посреди рассказа Питера Эндрюса, и увидел, что Стивенс стоит возле двойных дверей неясной человеческой тенью, застывшей и безмолвной.
– Как большинство из вас знает, теперь я адвокат, – сказал Эндрюс, отпив из своего бокала, прочистив горло и отпив еще немного. – Последние двадцать два года у меня фирма на Парк-авеню. Но прежде я был помощником адвоката в адвокатской фирме, что вела дела в Вашингтоне. Как-то июльским вечером мне пришлось задержаться, чтобы закончить указатель цитирований для дела, которое не имеет никакого отношения к этой истории. Но тут пришел человек – человек, который в то время был одним из самых известных в конгрессе сенаторов, а позже едва не стал президентом. Его рубашка была испачкана кровью, а глаза едва не вылезали из орбит. «Я хочу поговорить с Джо», – сказал он, имея в виду Джозефа Вудза, главу моей фирмы, одного из самых влиятельных частных адвокатов в Вашингтоне и близкого друга этого самого сенатора. «Он давно ушел домой», – ответил я. Скажу вам, я был страшно напуган: он напоминал человека, который только что пережил кошмарную автомобильную аварию или поножовщину. И почему-то вид его лица, которое я прежде видел в газетах и по телевизору, в потеках крови, с дергающейся под безумным глазом щекой… все это лишь усугубило мой испуг. «Я могу позвонить ему, если вы…» – Я уже возился с телефоном, отчаянно желая переложить эту внезапную ответственность на кого-то другого. За его спиной я видел кровавые отпечатки, которые он оставил на ковре.
