«Я должен немедленно поговорить с Джо, – повторил он, словно не слышал меня. – В багажнике моей машины нечто… я обнаружил это в Виргинии. Я стрелял в него и резал его ножом, но я не могу его убить. Это не человек, и я не могу его убить». – Он принялся хихикать… затем смеяться… и наконец визжать. И продолжал визжать, когда я наконец дозвонился до мистера Вудза и попросил его приехать, Бога ради, приехать как можно быстрее…
Историю Питера Эндрюса я тоже не собираюсь пересказывать. На самом деле, не уверен, что мне хватило бы смелости. Достаточно будет добавить, что она оказалась столь ужасной, что снилась мне на протяжении нескольких недель. Эллен однажды взглянула на меня за завтраком и спросила, почему посреди ночи я внезапно крикнул: «Его голова! Она по-прежнему говорит на земле!»
– Наверное, это был сон, – ответил я. – Из тех, что впоследствии не можешь вспомнить.
Но мой взгляд метнулся к чашке с кофе, и, полагаю, в тот раз Эллен распознала ложь.
В следующем году, в августовский день, мне позвонили, когда я трудился в библиотеке. Это был Джордж Уотерхауз. Он попросил меня зайти к нему в кабинет. Там я увидел Роберта Гардена и Генри Эффингема. Долю секунды я не сомневался, что сейчас меня обвинят в какой-то поистине вопиющей глупости или злоупотреблении.
Потом Гарден подошел ко мне и сказал:
– Джордж считает, что настало время сделать вас младшим партнером, Дэвид. Мы с ним согласны.
– Это будет немного похоже на самого старого члена Молодежной палаты, – ухмыльнулся Эффингем, – но придется пройти этим путем, Дэвид. Если все сложится удачно, к Рождеству мы сможем сделать вас полноправным партнером.
Этой ночью кошмаров не было. Мы с Эллен отправились в ресторан, перебрали спиртного, затем посетили джаз-клуб, где не были почти шесть лет, и до двух утра слушали, как удивительный голубоглазый чернокожий мужчина, Декстер Гордон, играет на своей трубе. На следующее утро мы проснулись с ноющим желудком и больной головой, по-прежнему до конца не веря в случившееся. В частности, это касалось моей зарплаты, которая только что выросла на восемь тысяч долларов в год; на такие умопомрачительные доходы мы давно уже перестали надеяться.
Той осенью контора на шесть недель отправила меня в Копенгаген, а вернувшись, я узнал, что Джон Ханрахан, один из завсегдатаев дома 249Б, умер от рака. Были собраны деньги для его жены, оказавшейся в затруднительной финансовой ситуации. Меня попросили посчитать сумму – которая состояла только из наличных – и превратить в банковский чек. Получилось больше десяти тысяч долларов. Я передал чек Стивенсу, и, полагаю, он отправил его по почте.
Случилось так, что Арлин Ханрахан состояла в театральном обществе Эллен, и позже Эллен сказала, что Арлин получила анонимный чек на сумму десять тысяч четыреста долларов. На корешке было краткое и не вносящее ясности послание: «От друзей Вашего покойного мужа Джона».
– Ты
– Да, – ответил я, – но это попадет в первую десятку. У нас осталась клубника, Эллен?
Шли годы. Я открыл для себя лабиринт комнат на верхнем этаже дома 249Б: кабинет, гостевую спальню, в которой гости иногда оставались на ночь (хотя после того скользкого удара, что я слышал – или вообразил, будто слышал, – сам я предпочел бы приличный отель), маленький, но хорошо оборудованный спортзал и сауну. Также имелась длинная, узкая комната, которая шла по всей длине дома и вмещала две дорожки для боулинга.
В те самые годы я перечитал романы Эдварда Грея Севильи и открыл для себя потрясающего поэта – возможно, ровню Эзре Паунду и Уоллесу Стивенсу, – которого звали Норберт Роузен. Согласно заднему клапану суперобложки одного из трех томов его сочинений, стоявших на полках, он родился в 1924 году и погиб при Анцио. Все три тома были изданы «Стэдем энд сан», Нью-Йорк и Бостон.
Я помню, как одним солнечным весенним вечером (год я забыл) пришел в Нью-Йоркскую публичную библиотеку и запросил «Литерари маркет плейс» за двадцать лет. «ЛМП» – ежегодное издание размером с «Желтые страницы» большого города, и, боюсь, библиотекарь в читальном зале был крайне недоволен. Однако я настоял на своем и внимательно просмотрел каждый том. И хотя считается, будто «ЛМП» включает всех – как больших, так и малых – издателей Соединенных Штатов (а также литературных агентов, редакторов и персонал книжных клубов), я не нашел упоминания «Стэдем энд сан». Год спустя – а может, два года – я разговорился с торговцем антикварными книгами и спросил у него об этом издательстве. Он ответил, что никогда о нем не слышал.
Я подумал, не спросить ли Стивенса, вспомнил тот предостерегающий блеск в его глазах и решил не спрашивать.
И на протяжении всех этих лет были истории. Рассказы, как называл их Стивенс. Смешные рассказы, рассказы о любви обретенной и любви утраченной, тревожные рассказы. И даже несколько рассказов о войне, хотя не таких, о которых, вероятно, думала Эллен, когда озвучивала свое предположение.
