– Да, у меня нет выбора. А что?
– Думаю, перед уходом я вас немножко напугаю, – сказал я.
Ее глаза едва заметно расширились.
– Не надо. Я уже достаточно напугана.
– Именно поэтому я и собираюсь так поступить. Присядьте, мисс Стэнсфилд. – Но она продолжила стоять, и я добавил: – Пожалуйста.
Она села. Неохотно.
– Вы попали в особое и незавидное положение, – сообщил я, опершись о смотровую кушетку. – И справляетесь с ним с удивительным изяществом. – Она начала говорить, и я поднял руку, призывая ее к молчанию. – Это хорошо. Отдаю вам за это честь. Но мне бы не хотелось, чтобы вы причинили вред своему ребенку из-за тревоги по поводу своего финансового обеспечения. У меня была пациентка, которая, вопреки моему строгому совету, продолжала втискиваться в корсет, месяц за месяцем, шнуруя его все туже по мере развития беременности. Она была тщеславной, глупой, назойливой женщиной и, на мой взгляд, в действительности не хотела ребенка. Я не сторонник многочисленных теорий о бессознательном, которые сейчас так любят обсуждать за игрой в маджонг, иначе я бы сказал, что она – пусть даже сама того не осознавая – пыталась убить ребенка.
– И ей удалось? – Лицо мисс Стэнсфилд застыло.
– Нет. Но ребенок родился недоразвитым. Вполне возможно, он бы родился недоразвитым в любом случае, я вовсе не утверждаю обратного – мы почти ничего не знаем о причинах подобных явлений. Однако она
– Я вас поняла, – произнесла она тихим голосом. – Вы не хотите, чтобы я… шнуровала себя, дабы иметь возможность проработать лишний месяц или полтора. Признаю, подобная мысль приходила мне в голову. Так что… спасибо за заботу.
На этот раз я проводил ее до двери. Я хотел спросить, как много – или мало – денег у нее осталось в той банковской книжке и как близко она подошла к краю. Но я отлично знал, что на этот вопрос она не ответит. И потому я лишь попрощался с ней и отпустил шутку насчет ее витаминов. Она ушла. На протяжении следующего месяца я замечал, что думаю о ней в самые неожиданные моменты, и…
На этом месте рассказ Маккэррона прервал Йоханссен. Они были старыми друзьями, и, полагаю, это давало Йоханссену право задать вопрос, который, без сомнения, пришел на ум каждому из нас.
– Ты любил ее, Эмлин? В этом вся суть, к этому слова о ее глазах и улыбке и о том, как ты «думал о ней в самые неожиданные моменты»?
Я полагал, что Маккэррон рассердится из-за того, что его перебили, но ошибся.
– У тебя есть право задать такой вопрос, – ответил он и умолк, глядя в огонь. Казалось, он почти задремал. Потом взорвался сухой сучок, в каминную трубу взметнулся вихрь искр, и Маккэррон поднял взгляд, сперва оглядев Йоханссена, а затем и всех остальных.
– Нет, я не любил ее. Хотя то, что я про нее рассказываю, обычно подмечает влюбленный мужчина: выражение глаз, одежда, смех.
Он зажег трубку своей особой, похожей на молнию зажигалкой и держал пламя, пока в чашечке не возникли угли. Потом он закрыл зажигалку, убрал в карман пиджака и выдул облако дыма, окутавшее его голову медленно плывущей ароматной пеленой.
– Я ею восхищался. Вот в чем суть. И с каждым ее визитом мое восхищение росло. Полагаю, некоторые из вас решили, будто это рассказ о любви, которую погубили обстоятельства. Вовсе нет. За следующие полгода ее история мало-помалу прояснилась, и, услышав ее, вы, джентльмены, согласитесь, что в ней действительно нет ничего примечательного. Большой город притянул Сандру Стэнсфилд, подобно тысячам других девушек. Она выросла в маленьком городке…
…в Айове или Небраске. А может, это была Миннесота – я уже не помню. В старших классах она увлекалась любительским драматическим театром, местная газета опубликовала хорошие отзывы доморощенного театрального критика – и она приехала в Нью-Йорк, чтобы попробовать себя на сцене.
Даже в этом она проявила практичность – насколько это позволяли непрактичные амбиции. Она сказала мне, что приехала в Нью-Йорк, потому что не верила в утверждение, будто любая девушка, оказавшаяся в Голливуде, может стать звездой: сегодня потягивать содовую в голливудской аптеке «Швабс»[49] – а завтра играть в паре с Гейблом или Макмюрреем. Она сказала, что приехала в Нью-Йорк, потому что полагала, что здесь ей будет проще сделать первый шаг… – и, думаю, потому, что драматический театр интересовал ее больше звукового кино.
