Я вскочил на ноги, сам того не осознавая. Помчался вниз по ледяным ступеням, вновь поскользнулся, схватился за перила и устоял. Я видел перед собой только мисс Стэнсфилд, лежавшую в неясной тени, которую отбрасывала зловещая статуя Хэрриет Уайт, в двадцати футах от того места, где замерла на боку «скорая», чья мигалка продолжала озарять ночь алыми вспышками. С лежавшим на земле телом было что-то не так, но я действительно не верил самому себе, пока моя нога не врезалась во что-то достаточно тяжелое, и я вновь чуть не упал. Предмет, о который я споткнулся, отлетел в сторону – подобно сумочке молодой женщины, он скользил, а не катился. Он отлетел в сторону, и лишь водопад волос – окровавленных, но явно светлых, усыпанных осколками стекла – заставил меня осознать, что это. При аварии она лишилась головы. Которую я ногой отправил в замерзшую сточную канаву.
Оцепенев от шока, я добрался до ее тела и перевернул его. Думаю, я попытался закричать, как только сделал это, как только увидел. Если так, я не издал ни звука – я не мог. Видите ли, джентльмены, она продолжала дышать. Ее грудь поднималась и опускалась от быстрых, легких, неглубоких вдохов. Ледяной дождь шуршал по ее распахнутому пальто и промокшему от крови платью. И я слышал высокий, тихий, свистящий звук. Он нарастал и убывал, подобно свисту чайника, который никак не закипит. Это воздух входил в ее перерезанную трахею и вновь выходил наружу; воздух шелестел язычками голосовых связок, которые вместе со ртом лишились возможности формировать звуки.
Я хотел убежать, но у меня не было сил; я рухнул на колени на лед рядом с ней, прижав одну руку к губам. Секунду спустя я заметил свежую кровь, которая сочилась сквозь нижнюю часть ее платья, – и движение. Внезапно меня охватила безумная уверенность, что есть шанс спасти ребенка.
– Дешевая магия! – крикнул я ледяному дождю. Кажется, задрав ее платье до талии, я начал смеяться. Полагаю, я помешался. Ее тело было теплым. Это я помню. Помню, как оно вздымалось от ее дыхания. Один из фельдшеров «скорой» подошел ко мне, шатаясь, будто пьяный, держась рукой за голову. Сквозь его пальцы сочилась кровь.
– Дешевая магия! – снова завопил я, продолжая смеяться, продолжая ощупывать. Шейка ее матки полностью раскрылась.
Фельдшер уставился на обезглавленное тело Сандры Стэнсфилд широко распахнутыми глазами. Не знаю, понял ли он, что труп каким-то образом продолжает дышать. Возможно, он решил, что все дело в нервах – что это некая последняя рефлекторная реакция. Если он так подумал, то, значит, работал на «скорой» совсем недавно. Куры с отрезанными головами могут некоторое время расхаживать туда-сюда, но люди только раз-другой вздрогнут… в лучшем случае.
– Хватит таращиться на нее, найди мне одеяло! – рявкнул я.
Он побрел прочь, но не обратно к «скорой», а в сторону Таймс-сквер. Просто ушел в промозглую ночь. Понятия не имею, что с ним стало. Я вновь повернулся к мертвой женщине, которая каким-то образом не была мертвой, секунду помедлил, а затем снял пальто. Потом приподнял ее бедра, чтобы подложить пальто под нее. Я по-прежнему слышал свист, который издавало ее тело, каким-то образом продолжавшее имитировать дыхание «паровозиком». Я до сих пор иногда слышу его, джентльмены. Во сне.
Понимаете, все это случилось очень быстро – мне казалось, что прошло больше времени, но лишь потому, что мое восприятие поднялось до лихорадочных высот. Люди только начинали выбегать из больницы, чтобы посмотреть, что произошло, а за моей спиной взвизгнула женщина, увидевшая на обочине оторванную голову.
Я распахнул свою черную сумку, благодаря Господа, что не лишился ее при падении, и достал короткий скальпель. Раскрыл его, разрезал ее нижнее белье и снял. Теперь к нам приблизился водитель «скорой» – и в пятнадцати футах от нас остановился как вкопанный. Я посмотрел на него, по-прежнему желая получить одеяло. Но понял, что от него одеяла не дождешься: он таращился на дышащее тело, и его глаза распахивались все шире, пока не начало казаться, что они вот-вот выкатятся из орбит и повиснут на зрительных нервах, словно гротескные зрячие йо-йо. Потом он рухнул на колени и поднял сцепленные руки. Уверен, он хотел помолиться. Фельдшер мог не понимать, что видит невозможное, но этот парень понял. В следующую секунду он лишился чувств.
Тем вечером я положил в сумку щипцы, сам не знаю почему. Я три года не пользовался подобными вещами – с тех пор, как у меня на глазах врач, не буду называть его имени, проткнул одним из этих адских приспособлений висок новорожденному и повредил ему мозг. Младенец умер мгновенно. Тело «потеряли», а в свидетельстве о смерти написали «мертворожденный». И все же, по неведомой причине, я их взял.
Тело мисс Стэнсфилд напряглось, ее живот стянулся, плоть закаменела. И появилась макушка ребенка. Я увидел ее лишь на мгновение, окровавленную, пленчатую и пульсирующую.
Камень вновь стал плотью. Макушка скрылась из виду. И кто-то за моей спиной произнес:
