Четыре сезона полностью

– Чем я могу помочь, доктор?

Это была медсестра средних лет, из тех женщин, что зачастую составляют костяк нашей профессии. Ее лицо было белым, как молоко, и хотя на нем читался ужас и что-то вроде суеверного благоговения, когда она смотрела на это загадочным образом дышащее тело, я не увидел ошеломленного потрясения, которое сделало бы ее ненадежной и опасной помощницей.

– Вы можете принести мне одеяло, немедленно, – резко ответил я. – Думаю, у нас еще есть шанс.

За ее спиной я заметил пару дюжин людей из больницы, которые стояли на ступенях, не желая подходить ближе. Как много – или мало – они увидели? Этого я не знаю. Знаю только, что после случившегося меня долго избегали (а некоторые вообще перестали со мной общаться) и что никто, включая ту медсестру, никогда со мной об этом не говорил.

Сейчас она повернулась и направилась обратно к больнице.

– Сестра! – крикнул я. – Нет времени. Возьмите одеяло в «скорой». Этот ребенок вот-вот родится.

Она сменила направление, поскальзываясь в слякоти в своих белых туфлях на каучуковой подошве. Я вновь повернулся к мисс Стэнсфилд.

Вместо того чтобы замедлиться, «паровозное» дыхание начало ускоряться… а потом ее тело вновь затвердело, сжавшееся и напряженное. Головка ребенка показалась снова. Я ждал, что она опять исчезнет, но нет, она продолжала выходить. В итоге щипцы не понадобились. Ребенок буквально вылетел мне в руки. Я увидел, как ледяной дождь стекает по его голому окровавленному тельцу – это был мальчик, вне всяких сомнений. Увидел пар, который поднимался от него, пока черная ледяная ночь забирала остатки материнского тепла. Испачканные кровью кулачки слабо дернулись; он испустил тонкий, жалобный вопль.

– Сестра! – заорал я. – Шевели задницей, сука!

Вероятно, такой язык был непростительным, но на мгновение мне показалось, будто я вернулся во Францию, будто через считаные секунды над головами начнут свистеть снаряды со звуком, напоминавшим безжалостное шуршание ледяного дождя; пулеметы примутся за свой адский стрекот; немцы побегут из темноты, поскальзываясь, изрыгая проклятия и умирая в грязи и дыму. Дешевая магия, подумал я, глядя, как тела дергаются, вращаются и падают. Но ты права, Сандра, другой у нас нет. В то мгновение я был ближе к безумию, чем когда-либо, джентльмены.

– СЕСТРА, РАДИ ГОСПОДА!

Ребенок пискнул снова – это был такой слабый, потерянный звук! – и затих. Поднимавшийся от его кожи пар стал менее густым, пошел лентами. Я прижался ртом к его лицу, чувствуя кровь и пресный, влажный запах плаценты. Вдохнул ему в рот – и услышал, как возобновился судорожный шелест его дыхания. Потом появилась медсестра с одеялом в руках. Я потянулся за ним.

Она было отдала его мне, потом отдернула.

– Доктор, что… что, если это чудовище? Какое-то чудовище?

– Дай мне это одеяло, – сказал я. – Сейчас же дай его мне, сержант, иначе я вобью твое гребаное очко прямо в твои гребаные лопатки.

– Да, доктор, – совершенно спокойно ответила она (благословенны будут женщины, которые так часто понимают, просто не пытаясь понять, джентльмены) и отдала мне одеяло. Я завернул младенца и вручил ей.

– Если уронишь его, сержант, будешь жрать свои погоны.

– Да, доктор.

– Это дешевая гребаная магия, сержант, но иного нам Господь не дал.

– Да, доктор.

Я смотрел, как она полубежит, полуковыляет к больнице с ребенком – и как толпа на ступенях расступается перед ней. Затем я поднялся на ноги и шагнул от тела. Его дыхание, как дыхание младенца, судорожно дернулось и прервалось… замерло… снова дернулось… замерло…

Я попятился. Задел что-то ногой и повернулся. Это была ее голова. И, подчиняясь какому-то указанию со стороны, я опустился на одно колено и перевернул голову. Ее глаза были открыты – эти смелые карие глаза, всегда полные жизни и целеустремленности. Они по-прежнему были полны целеустремленности. Джентльмены, она меня видела.

Ее зубы были стиснуты, губы – слегка приоткрыты. Я слышал, как дыхание быстро шелестело между этими губами и зубами, когда она дышала «паровозиком». Ее глаза начали двигаться: слегка сместились в глазницах влево, словно желая лучше меня видеть. Ее губы разошлись. И произнесли четыре слова: Спасибо вам, доктор Маккэррон. И я их услышал, джентльмены, только не из ее рта. Их издали ее голосовые связки, находившиеся в двадцати футах от меня. А поскольку ее язык, и губы, и зубы, при помощи которых мы формируем слова, находились передо мной, слова эти прозвучали как неясные звуковые модуляции. Но их было девять, девять отчетливых звуков, как девять слогов во фразе «Спасибо вам, доктор Маккэррон».

– Пожалуйста, мисс Стэнсфилд, – ответил я. – Это мальчик.

Ее губы вновь шевельнулись, и за моей спиной раздался тихий, призрачный звук: чи-и-и-и-и-к.