Совсем иначе довелось поработать с шофёром бок о бок летом под Аксаем. На бензоколонке я подошёл к мужику, заправлявшему тентованный уазик, и поинтересовался, не по пути ли нам будет, на что он объяснил, что едет от Белгорода уже несколько дней, всё в одиночку, и с удовольствием взял бы попутчика, но в машине вылетела раздатка, и я сам буду не рад. Для меня, технического профана, слова о вылетевшей раздатке были китайской грамотой, и я пожал плечами - дескать, мой день тоже не задался, может, минус на минус даст плюс?.. В общем, поехали. В кабине я переспросил: что, мол, вылетело?.. И получил исчерпывающий ответ: "Раздатка". Спасибо, теперь всё понятно. Позднее выяснилось, что диковинный термин означает устройство для включения пониженной передачи. Чтобы ехать со скоростью около шестидесяти, водителю приходилось действовать: вот, рычаг отщёлкивает назад, мужик перегибается через кабину и дёргает его обратно, после чего выжимает сцепление и едет спокойно... двадцать секунд, затем повторяется то же самое. Понаблюдав за процессом, я предложил: давай, мол, я переключать рычаг буду, он ведь ко мне ближе, а ты на педаль дави. Порепетировали и создали этакую коробку-полуавтомат из моей руки и его ноги. Вошли в ритм, и нормально прокатились почти двести километров до свёртки на Кореновск, за которой его поджидал коллега с буксировочным тросом.
Но обычно полезность автостопщика исчерпывается умением вести беседу. Отрадно, когда удаётся затронуть вопрос, увлекающий человека - его глаза разгораются, темп речи набирает обороты, выпуливая байки одну за другой так, что успевай запоминать. К примеру, часто запускает этот механизм тема рыбалки. Алтайский дальнобойщик вспоминал, как у них в деревне ходят на карася. Летом ловят ведром, весной - лопатой. Данная рыба местными считается "мусорной", кошкиной едой, и беззаботно добывается во время нереста. В начале сезона люди сползаются к заливу, образованному рекой, и ждут, когда минует полночь. Ещё без пяти двенадцать ни одного карася окрест, а уже в десять минут первого - глядь, камыши на мелководье зашевелились... пошёл, родимый! Бери ведро, иди на лов. Но ведро должно быть без дна - увидел рыбёху, застывшую в воде, едва плавниками шевеля, накрыл её посудиной, руку сквозь дно просунул, сгрёб скользкие бока пальцами, на берег выкинул да следующую накрыл. И так, пока пара мешков не наберётся. А ранней весной добывается разная рыба - ловцы приходят на реку, пробуривают две лунки, расширяют, а между ними пробивают во льду жёлоб в половину глубины. На одну прорубь крепят мешок, а из второй совковой лопатой гонят воду. Рыба в конце зимы вялая, заморенная, она не плывёт - тащится на свет, алкая глотнуть воздуха, и больше её ничего не волнует. В потоке воды она плюхается в жёлоб и соскальзывает в мешок, превращаясь в трофей. Можно ускорить процесс, если задействовать трактор: сдать задом, чтобы колёса макнулись в воду, и выжать газ - рыбёха полетит так, что успевай оттаскивать.
Жаль, я в подобном не участвовал, но на Алтае и без того было, что посмотреть. Правда, добрался лишь до Чемала. Тамошние скалы, далеко не самые высокие в республике, впечатлили окрасом - они не были похожи на уральские, крымские, заполярные, карельские, одинаково пессимистично мрачнеющие под дождём. Прибыв в конце сезона, я попал под первый снег и очень удачно - холодная мокрость оседала на камни и омывала их, обнажая переливающееся самоцветье. Оскользнувшись на ходу, сдерёшь мшистую подушку с тропинки, а под ней заалеет, как разбитая коленка. Даже шагая по обочинам тракта, трамбуешь не простой булыжник или скромный плитняк, а такие камушки, которым любой подмосковный дачник бы обрадовался, пожелав выложить ими садовую дорожку.
Камни, принимающие нашу поступь,
белые под солнцем, а ночью камни
подобны крупным глазам рыбы,
камни, перемалывающие нашу поступь, -
вечные жернова вечного хлеба.
В Чемале, пробравшись от плотины ГЭС завитками козьей тропки вдоль крутого берега Катуни, я вышел к подвесному мосту. Внизу, метрах в тридцати, бурлила река, негодующе обивая пороги, её знаменитые бирюзовые воды набирали мутность от грязи, слизанной с гор позднеосенними дождями, и напоминали запылённое стекло, сквозь которое смотришь на просвет в смеркающийся летний день. Отвесные стены скал, изрезанные трещинами, блестели серебристыми и радужными вкраплениями - редко путешественник так радуется непогоде, как ликовал я, восхищаясь обновлёнными видами, - и возвышаясь, составляли неприступный островок, на макушке которого угнездился маленький, будто игрушечный, деревянный храм. Когда мост, перекинутый через русло, закачался под ногами, в дымке, курящейся по обрыву соседнего берега, над краснеющими пятнами увядающих кустов, угловая скала неожиданно начала обретать человеческие очертания. Не предупреждённый о высеченной на вершине скульптуре, я смотрел на неё, как на откровение, однако, будучи узнанной, богоматерь с младенцем вновь укрылась мглистым туманом.
