Чирка туристов на дух не переносил. Очередной экскурсионный автобус означал, что ему придется все утро помогать матушке в кафе, а не заниматься самыми важными делами на свете: лазать по деревьям и выискивать птичьи гнезда. Длинные столы под навесом Чирка застилал старенькими, но опрятными скатертями, лавки с ожогами от сигарет покрывал пледами, потом носил посуду из кухни, расставлял, как матушка научила: ножи и ложки – справа, вилки – слева. Когда Киса был жив, они однажды похулиганили маленько – вилки справа положили, так матушка столько шуму подняла. Надрала уши обоим, хоть Киса и взрослым считался. Чирка по Кисе множко скучал. Чирка не дурак, знал, что правильно говорить «очень» или «сильно». Но так ему больше нравилось. Когда матушка в город уезжала, он по ней немножко скучал: знал, что она скоро вернется и все будет как прежде. А по тем, кто не вернется, Чирка скучал множко. Но иногда по вечерам он спохватывался, что за целый день ни разу не подумал о старшем брате, и тогда становилось совсем невмоготу.
Это Киса птиц любил. И на мине подорвался, когда ходил в поле искать гнезда жаворонков. После войны в их краях птицы надолго исчезли. «Понятное дело, никто не вспоминает про птиц, когда люди гибнут», – говорил Киса. Первыми вернулись вороны. Но воронье яйцо – голубое, в коричневую крапинку, как его веснушчатый нос, – в коллекции хранилось давно. А однажды весной вдруг объявились жаворонки, и поля, которые стояли столько лет в мертвой тишине, наполнились их щебетанием, похожим на треск сломанного телевизора.
Именно Киса дал прозвище Чирке – за то, что тот болтал без умолку, чирикал как воробей. Воробьев Чирка никогда не слышал, но имя ему пришлось по душе. А Кису, который днями напролет высматривал птиц в бинокль, прозвали так мальчишки из школы. Смеялись, что ему на птиц пялиться интереснее, чем на девчонок. Но Киса не обижался. Киса вообще никогда ни на что не обижался.
От брата Чирке достался бинокль, мощный, с ним еще отец на охоту ходил, карманный справочник-определитель видов, приличная коллекция яиц, среди которых самым ценным оказалось последнее уцелевшее куриное, и блокнот с подробными инструкциями, как правильно их выдувать и хранить. Секрет в том, чтобы хорошенько промыть яйца изнутри, иначе они будут вонять. Пленка, которой покрыта внутренняя сторона скорлупы, мешала наполнить яйцо водой, так что Киса выжигал ее раскаленной спицей, стащенной у матушки. Каждый экземпляр коллекции он снабжал карточкой с аккуратной надписью на латыни:
Когда накормленные и разморенные туристы загружались в «икарус», приходилось наводить порядок: складывать скатерти, вычищать пепельницы, поливать двор из шланга, перемывать всю посуду, а там, глядишь, наступал вечер. После захода солнца Чирке никуда не разрешалось выходить. «Весь день насмарку», – ругался он про себя.
Чирка тогда залезал на чердак, ложился животом на пыльный матрас у круглого окошка и смотрел в бинокль. Видел, как на той стороне женщины в черных платьях, похожих на оперение дроздов, снимают просохшее белье. Чирка изучал их дома вместо птичьих гнезд. По вечерам в тот миг, когда в окнах зажигался свет, а шторы еще не успевали задернуть, можно было различить, что комнаты стояли совершенно пустые: никакой отделки, мебели, ковров – просто голые стены. Чирка хоть и болтал как воробей, но, когда надо, язык за зубами держать умел. Не дай бог туристы еще и по вечерам начнут сюда съезжаться. Наконец стихало радио. Матушка его ненавидела, говорила, что из-за его шума птицы не спешат возвращаться. Матушке тоже не хватало птиц. И Кисы ей множко не хватало.
В десять вечера Юна гасила свет, спускалась в подвал, переодевалась, чистила платье, аккуратно складывала его на стуле до завтрашнего утра. Выходила тихонечко, слышала, как в темноте шагают рядом другие женщины. Ночная проверка на КПП занимала меньше времени, чем утренняя. Автобус забирал их на том же месте, где высаживал на рассвете.