Юна только что сидела во дворе под окном, перебирала камешки – брала по одному из мешка, мелкие отправляла в корзинку, те, что покрупнее, – в ведро, чтобы потом, в ночи, высыпать их обратно в мешок и смешать, – подняла голову, увидела, как на той стороне мальчишка входит в воду. Камешек выпал из рук на землю. Юна приподнялась, прищурилась. Макушка чернявая, как у ее Котика. Плывет. Котик не умел плавать, потому и прозвала его Котиком, но вдруг научился? Столько же времени прошло, можно и научиться. Увидел, как она поменяла местами юбку и блузку, и поплыл к ней.
Нет, конечно, это не Котик, тетка живет за двадцать пять километров отсюда – через реку, потом на попутках или пешком, к утру дойдет. Говорили, тот поселок задело по касательной, но все живы – должны быть живы, – и Котик жив и ждет ее там, и ночью она будет на той стороне, а это кто-то другой плывет, не Котик, не Котик ее, нет…
А потом Котик начал тонуть.
И Юна побежала.
Женщины кричали: «Назад!»
Юна раздвинула тростник, продралась сквозь заросли, спугнув каких-то птиц. Если окажется, что проволока под напряжением, ей конец, прямо сейчас. Но удара током не последовало. Юна, как была в платье, траурном платье, кинулась в воду. Водоросли цеплялись за подол. С первым взмахом руки она вспомнила, как плыть. Со вторым – как дышать, когда плывешь. А с третьим – как жить, но так, чтобы по-настоящему.
Много лет спустя Чирка будет помнить тот взгляд. Ни одна женщина в жизни не посмотрит на него с такой нежностью – ни матушка, ни жена, ни дочь. Когда он лежал на земле и хватал ртом воздух, выплевывая речную тину, она склонилась над ним, а ему показалось, что черная птица закрыла солнце крылом.
– Котик, – сказала она, отбрасывая с его лица мокрые волосы. – Котик.
А лебедей он никогда не увидит снова. Не вернутся они больше в их края.
Ну он же все-таки не чудовище. Не стал бы стрелять в мальчонку, так, рядышком, по воде, лишь бы припугнуть. Мол, помни, где твоя сторонка родимая, на чужую не суйся. А если тому вдруг на дно пойти приспичило – так на то воля Божья. Но нет же, бабе этой вздумалось его спасать. Ой дура, ой дура… Он достал из кармана пачку дешевого табака, насыпал немного на бумагу, аккуратно распределил. Скрутил привычным движением, поджег кончик, затянулся. Не стоило ему так думать: баба там или не баба – без разницы. Есть, в конце концов, инструкции.
Все просто, как на войне.
Он вскинул ружье, прицелился.
Увидел, как от выстрела лебеди взмывают в небо. Красиво, зараза.
Первое: точка, оставленная простым карандашом, как будто картину хотели повесить на пару сантиметров выше. Нет, все-таки второе. Первое: ручки на дверцах кухонного гарнитура. Так вот, точка. Зоя столько раз смахивала с рамы пыль, но не замечала на кремовых обоях в мелкую розочку никакой черной отметки, которую она сперва приняла за насекомое и попыталась согнать тряпкой. Возможно, точку поставил Сережа. Двусмысленно звучит, подумала Зоя с усмешкой: он, конечно, поставил точку метафорически – в их отношениях, но мог и вполне буквально, когда вешал картину. Зоя вспомнила: кровать отодвинута на середину комнаты, застелена пленкой от строительной пыли, он на стремянке, в старых джинсах, заляпанных краской после ремонта, зовет ее: «Зай, мне нужна вторая пара глаз», она идет, облизывает лопатку, которой помешивала соус для тикка-масалы, чтобы не капнуло на пол, командует: «Ниже, ниже, выше… Вот так. Правее». Наверняка он держит наготове карандаш, а как иначе, она не помнит, пытается представить: вот он ставит отметку – точку, похожую на мушку, какие заводятся, если оставить фрукты на столе, – но она говорит: «Все-таки слишком высоко, давай чуть ниже», он переспрашивает: «Точно?» – она кивает, спешит на кухню, где подгорает курица, слышит, как дрель вгрызается в стену. Потом они как дети малые смеются над словом «чопик». Нет, Зоя не будет звонить ему и спрашивать. Утром она уже звонила, чтобы задать странный вопрос – привет, у меня к тебе странный вопрос – не сохранились ли у него снимки, на которых видны ручки на дверцах кухонного гарнитура?
– Может быть, видео с того Нового года, который мы отмечали дома? Позапрошлого, ну ты понял.
Сережа ничего не понял.
– Какие ручки?
– Ну ручки. На дверцах. Кухонного гарнитура.
– Что с ними не так?
– Именно это я и пытаюсь выяснить, – Зоя надеялась, что ее голос звучит достаточно спокойно. – Мне кажется, ручки были другими.
– Какими?
– Не знаю. Другими.
– Так… – произнес Сережа беспомощно.
– Просто ответь, есть или нет. Фотки, видео, что-нибудь, где видны эти сраные ручки.
Зоя искала похожие в интернете – потратила часа два, – но тот магазин, где они заказывали мебель, недавно закрылся, а на сайтах по продаже подержанного хлама именно такого кухонного гарнитура она не нашла. Если что, все ручки остались на месте, надежно прикручены, просто Зое вдруг стало ясно как божий день, что раньше ручки были другими.
– Ты в порядке? – спросил Сережа.
– Абсолютно.