Иногда Юна стыдилась приятной усталости, которая уютно устраивалась на ее натруженных коленях, как кошка, когда она плюхалась на сиденье в конце салона, подкладывала под шею сложенную куртку, прислонялась к окну и прикрывала глаза, обещая себе не заснуть, но все равно успевала задремать ненадолго, пока автобус катил по ночному лесу. Юна все дни трудилась прилежно: держала двор в порядке, перебирала камешки, которые издали можно принять за картошку, подметала чистый пол, стучала ножом по доске и царапала ложкой по дну пустой кастрюли, будто готовила ужин. Платили больше, чем в городе на консервном заводе, – ее карманы полнились не рыбьей чешуей, но настоящими серебряными монетками. На них она сможет вновь увидеть сына.
Юна представляла, как он вытянулся, наверняка вырос из той курточки, в которой она отправляла его к тетке, курточка и тогда уже жала в подмышках. И ботинки… Юна надеялась, что теперь он ходит в новеньких сияющих ботинках по размеру, а вдруг даже кожаных, и помнит, как она учила его правильно завязывать шнурки – узел в одну сторону, петельки в другую, – чтобы не распускались. Узнает ли он ее – об этом Юна старалась не думать.
Сына она записала в мертвые. Стоило дороже, но так все делало проще. Те, у кого родственники остались на другой стороне, не могли получить работу в приграничной зоне.
Когда Юна накопила названную сумму, ей сказали, что из-за вышки и подкупа караульного переправа теперь стоит в два раза дороже, хоть все и знали, что никакого караульного там нет, просто наживались на таких, как она.
Юна почти не замечала, как оказывалась в доме – она переучилась говорить не «дома», а «в доме», – мылась, готовила на завтра обед и как-то переживала еще одну ночь. Как – она не помнила. Автобус словно вез ее по кругу, и только когда она надевала черное платье, становилось понятно, как жить, вернее, как изображать жизнь, – на этот счет у нее хотя бы имелись четкие инструкции.
Перед сном Юна представляла натянутую бельевую веревку, тугую, как гитарная струна, и мысленно повторяла:
Киса разозлился только раз.
Когда учитель истории, прознав о его интересе к орнитологии, сказал, что с войной тебе, братец, повезло – война из обыкновенных птиц делает редких. Кому же интересно обыкновенных изучать? Киса вышел из класса и на уроки истории больше не приходил. Дверью не хлопнул, не таким он был человеком. А учитель этот, единственный мужчина на всю школу, вообще-то не воевал, потому как лишился глаза. Поговаривали, что он сам себе его и выколол, чтобы не служить.
На уроках учитель рассказывал, что когда-то между берегами стоял мост, границы не было и в помине и жители мотались туда-сюда по надобности. С подрыва моста все и началось. Люди, оказавшиеся на другой стороне, не смогли вернуться домой. Дети, гостившие на каникулах у родственников, мужья в командировках, а кто-то просто поехал с утра пораньше на рынок торговать зеленью, а к вечеру уже лежал мертвый на чужой земле. Река вмиг обернулась крепостной стеной, а все, что от того берега и дальше, словно накрыли стеклянной банкой как насекомое. После войны на приграничье возвели какие-то дурацкие декорации курам на смех. Младшие не знали, что такое куры, переспрашивали.
– Образцовое поселение с виду, только вот оно для отвода глаз, – говорил учитель. – Иллюзия стабильности и порядка. А что там творится на самом деле после его кончины, хрен знает…
Ребят постарше интересовал в первую очередь снайпер. Прошлым летом один пацаненок на спор плавал, и ему ничего за это не было. Ну, кроме нагоняя от матери. Правда, доплыл он только до середины реки и повернул обратно – оправдывался перед пацанами, что дыхалки не хватило, потому что курить пристрастился, но те говорили, кишка тонка.
Чирка не курил. Киса как-то раз застукал его с папиросой, так чуть дух не вышиб. Дыхалки у Чирки хватило бы, еще как хватило. Да чего там плыть, раз плюнуть. До того берега рукой подать. Всего ничего. Так убеждал себя Чирка, когда разглядывал в бинокль пару птиц в камышах, которая появилась на той стороне в конце весны, свила гнездо и наверняка высиживала теперь яйца. Оперение белее первого снега, шеи изогнуты, как крюки для мяса. Чирка догадался, что это лебеди и без справочника. Ничего красивее он в жизни не видел.
Чтобы не отступить, Чирка вырезал прямоугольник из коричневой бумаги, в которую матушка заворачивала домашний хлеб, вывел на нем аккуратно
Достанет, обязательно достанет.
На КПП дежурная медсестра сонно спросила:
– И чего мы сегодня такие бледные?
Юна не поняла сначала, кто такие «мы», но медсестра, тетка с длинными ногтями, которыми она однажды на проверке случайно поцарапала женщине горло и занесла инфекцию, обращалась только к Юне.
– Из-за месячных, наверное, – Юна хотела небрежно пожать плечами, но получилось слишком резко, как конвульсия. – Первый день.
Медсестра вдавила ноготь в строку журнала напротив ее фамилии, а Юне показалось, что прямо в кожу.
– Рано.
Юна ничего не ответила.
– Показываем.