И снова это подразумеваемое «мы» – о нем Юна подумала в первую очередь, не понимая пока, о чем ее просят, но медсестра раздраженно пояснила:
– Трусы снимаем, показываем.
В голове Юны не осталось никаких мыслей, кроме единственной: «Сегодня». Слово стучало в такт подскочившему пульсу. Сегодня она должна прийти домой, переодеться, принести воды, вымыть окна, а потом развесить белье. Сегодня, сегодня. Юна повторяла про себя скороговоркой: «Рубашка, рубашка, брюки, блузка», пока дрожащими руками снимала перед медсестрой трусы.
Та сделала пометку в журнале.
– Одеваемся, проходим.
Юна даже не знала, жив ли ее сын до сих пор. Никакой связи не было. Да ей ничего и не обещали, в сущности. Сказали только, что переправят, а там уж как-нибудь сама. Год назад договорились, что она подаст сигнал, только вот ждал ли все еще кто-то ее сигнала? Когда солнце поставит точку в сегодняшнем дне и женщины покинут дома, Юна пойдет к реке. Там будет ждать лодка. Должна ждать. Когда на КПП спохватятся, Юна будет на той стороне.
Деньги лежали в пачке прокладок. Вещи досматривали мужчины, проверяли каждый кармашек рюкзака, ковырялись в контейнерах с едой, иногда выливали чай из термоса, просто так, забавы ради, лишь потому, что могли, но вот прокладки никогда не трогали, брезговали. Юна опасалась только, что медсестра почует запах свекольного сока, но та ничего не заметила.
Солнце сегодня припекало. Если белье взаправду было бы мокрым, тотчас высохло. Юна прошлась тряпкой по веревке, снимая пыль и паутину. Подхватила мужскую рубашку, расправила. Руки дрожали, как метелочки тростника на ветру. Нарядная, в ней только на какое-нибудь торжество. Вот бы и сыну такую купить. Юна перевернула ее воротником вниз, чтобы прищепки не оставили следов на плечиках, повесила.
Юна вспомнила, как они играли с сыном в крестики-нолики, только называли это птичками-человечками. В его альбоме для рисования расчерчивали поле, но вместо крестика она ставила в одной из клеток птичку, а он, делая ход, выводил рожицу – точка, точка, запятая.
Еще одна мужская – словно их мужчины не погибли все до единого.
Если три птички вставали в ряд по горизонтали, вертикали или диагонали, Юна их не зачеркивала, а говорила, что в клетке распахнулись дверцы и они вылетели. Потом заметила странное: сын жалел птичек больше, чем человечков, поддавался, чтобы мама раз за разом выигрывала. Видел поле три на три не клеткой, а домиком. Человечки оставались в нем по двое. Он сам не хотел покидать домик, когда Юна укладывала его вещи в дорожную сумку. «Там тебе будет лучше». Им с мужем все лето предстояло работать в две смены, а тетка могла за ним присмотреть.
Мост взорвали на следующий день.
Юна щелкнула прищепками.
На той стороне трава зеленее – так говорила мать. После войны никакой травы не осталось, только выжженная земля.
Юна взяла по привычке юбку, но отложила в сторону. Руки тряслись. Она подняла блузку, легонько встряхнула. Нежная ткань, почти невесомая, таких у нее никогда не было. Перламутровая пуговица сверкнула на солнце как монетка. Одна прищепка, вторая. Блузка зарябила на ветру. Следом юбка, длинная, строгая. А дальше все как обычно.
Из-за мелкого засранца, который полез в воду, у него чуть кофе не убежал. Кофе он варил в турке на газовой горелке, что, вообще-то, не разрешалось по каким-то там нормам противопожарной безопасности, но хрена с два он будет целыми днями торчать на вышке без кофе, и так одна радость в жизни. В прицел он видел, как сопляк на той стороне маялся на бережке, потом скинул кеды и решительно так зашел в реку по щиколотку. К началу июня водичка не прогрелась небось, сейчас постоит немного и обратно потопает. Горелка зашипела, он успел снять турку, пока весь кофе не вытек, а когда вернулся к обзору, этот кретин уже плыл.
– Вот же зараза, – проговорил он хрипло.
Прошлым летом один уже пытался. Понарожали же идиотов на той стороне, а. Пацан у него на мушке был, но вовремя сдал назад. Мозгов-то хватило.
Инструкции у него четкие, ему два раза повторять не надо. Он перелил кофе в складной стаканчик, капнул из фляжки для запаха, отхлебнул, обжег нёбо, чертыхнулся. Поднял ружье, посмотрел в прицел.
Сопляк плыл.
Переплыл середину реки.
Почти что доплыл.
Но есть же господь на свете – исчез вдруг под водой. Не придется патроны расходовать.
Юна не знала, как звучат голоса ее соседок: столько времени прожили бок о бок, но женщины не разговаривали друг с другом ни в автобусе, ни на КПП, ни у колодца – не положено, и сейчас она впервые слышала, как они кричат – кричат ей что-то вслед. Назад, назад. Но она уже бежала вниз, к реке.
– Котик!
Котик ее тонул.