Квартира досталась Зое от бабки по отцовской линии, которую она почти не знала, но у той не нашлось других наследников. Бабушатник требовал очистить его, как яйцо, до бетонных стен: снять кружевную паутину с карнизов и такие же кружевные занавески, чихнув от пыли двадцать раз подряд, сервиз праздничный превратить в сервиз помойный; сломанный утюг, сломанная вафельница, сломанные часы с кукушкой, сломанное «что это вообще такое» – на свалку, трухлявое кресло, трухлявый журнальный столик, трухлявый диван, трухлявое «как это называется» – на свалку; наконец, сковырнуть, как корочку на ранке, красные ковры со всех поверхностей. «Вот мы сейчас их снимем, а окажется, что это несущие ковры», – шутил Сережа. Никого не нанимали, ремонт решили сделать сами, восемь месяцев прожили на коробках, сто раз пожалели. Но чаще Зоя все-таки вспоминала то время с нежностью – ей в наследство будто досталась не квартира, а зверь, дикий, плешивый, и она пыталась его одомашнить. Отмывала, залечивала раны. Гладила. Знала каждый его сантиметр, каждый гвоздь, которым прибит плинтус, каждый шпингалет на деревянных окнах, каждую розетку – и нормальные, и те, что нарушают какие-то там нормы безопасности; застрявшие в паркетном лаке щетинки от малярной кисти – точно шерсть, сколы на старом кафеле в ванной – за столько лет так и не собрались поменять, и казалось, будто зверь не до конца сбросил прежнюю шкуру. Зоя как-то поранила руку и случайно оставила кровавый след на стене, покрытой сырой еще грунтовкой. Засохшее пятно спрятали под обоями, конечно, но она помнила, где впечаталась в дом, – подходила иногда, дотрагивалась, и то место на стене казалось теплее, чем другие.
Краска на двери не смывалась. Наверное, какая-то из новых. В баллончике, потому что действовать надо быстро. Белая. Белая на черном. Можно перекрасить дверь поверх, нО лучше сменить полностью. Вряд ли они вернутся. Вряд ли. Да, в понедельник она вызовет мастера.
Не спалось. Ей сначала казалось роскошью занимать в одиночку двуспальную кровать, но теперь Зоя чувствовала себя неуютно. Она спала не на своей стороне, левой, не на его, даже не посередине, а по диагонали, словно перечеркивала собственным телом все, что происходило на этом прямоугольнике: «ноги-ледышки, давай согрею», «не спится», «залезай ко мне под одеяло», «можешь не храпеть», «трахни меня», «не храпи», «не храпи», «люблю тебя», «жарко», «прости», «ты плачешь», «прости», «прости». По кухне будто кто-то ходил – наверное, Лакрица, да, кто же еще, но потом Зоя перевернулась и уткнулась коленкой в теплый шерстяной бок. Кошка недовольно муркнула во сне.
Голова разболелась. На кухне, по которой, разумеется, никтО не ходил, что за глупости, Зоя не стала включать верхний свет, выдвинула вытяжку, на которой автоматически зажглась лампочка, отложила спицу, которую сжимала в руке, снова подставила табуретку, нашарила на верхней полке аптечку, пищевой контейнер на самом деле, со сваленными в кучу лекарствами, надо бы, конечнО, проверить срок годности, разложить их аккуратно и вообще переставить контейнер пониже, как она собирается залезать на табуретку, если поранит ногу, например, и ей понадобится бинт, нужно перебрать все таблетки, чтобы найти нужные, а как теперь вызывать скорую, интересно, по какому номеру, раньше было ноль три, а сейчас, номера же сменили, она никому никогда не вызывала, но вдруг понадобится, а она даже не знает, будет кричать и звать соседей в случае чего, но сОседи теперь вряд ли откликнутся, никто не придет.
Блистер с обезболивающим был пуст.
о о о о о
о о о о о
До звонка будильника оставалось еще пять часов. Зоя отнесла спицу обратно в спальню, включила ноутбук. Работа всегда помогала отвлечься. Открыла документ, который ей прислали на вычитку, но файл оказался битым, и все страницы были сплошь заполнены
О оооооооо оооооооо оооооооо оооооооо оо ооооооооооо оооооооо Ооооо ооооооо оооооо ооо ооооо оо оооооооо оооооооооо Оооооооо оооооооо оооо оооооо ооооооо ооооо ооооооооо ооо о ооо О ооооооооо ооооооооо ооооо
О значило «Одинокая».
На самом деле никто не знал, что точно означала эта метка, но ее оставляли только на дверях тех квартир, в которых проживали одинокие женщины. Неизвестно, когда О появились впервые. И кто их писал. Одни считали, что поступил приказ сверху, после той речи на Дне любви, семьи и верности о семейных ценнОстях, которые одиночки, очевидно, подрывали, другие уверяли, что это прОстые граждане, мол, сами вызвались, активисты. Говорили, что женщинам ничего не сделают, трогать не будут, просто хотят попугать немного. Но Зоя слышала, что кого-то с О на двери все-таки тронули. У тОй женщины вроде муж погиб, так его же сослуживцы и пришли.
Ноль без палочки – так их называли во все времена.