Я толкалась, раздвигала мясистую каменистую землю, пробивалась к поверхности, чтобы скорее вдохнуть. Здешнее солнце не знало меня, не опекало. Но Женщина стала мне вместо солнца. Женщина склонялась надо мной с лейкой, придерживая круглый живот, шептала что-то ласково, а потом посыпа́ла землю вокруг пахучим сеном, чтобы сохранить влагу. Дожди здесь лютые – ломали мои тонкие пальцы, земляные звери кусали за пятки, но я росла, тянулась ввысь, к небу, совершенно свободному от богов – ни один не пролетал над этой чужеродной землей. На зиму Женщина меня, совсем еще хрупкую, укрывала еловыми лапами – те нежно царапали ее и мои руки, а потом пеленала – кутала в мешковину, пропахшую муко́й, и в этом уютном коконе я дремала до весны, как медведица, не ведая снега. По весне, едва потеплело, Женщина принесла мне показать Сестру. Розовое личико в облаке из кружев, как гладкая косточка в нежной мякоти – все-таки пролетал здесь один божок и щелкнул ее по носу – на счастье.
Мы росли с Сестрой наперегонки, но ей за мной было не угнаться. Сестра становилась все выше, но для меня оставалась прежней, маленькой, потому что я вытягивалась еще быстрее. Женщина поила нас, кормила, берегла от снега, лечила наши раны. На седьмом годичном кольце я начала плодоносить. Руки мои отяжелели, гнулись к земле. Шумные птицы слетались и выклевывали мякоть моих плодов. Помнила я материнской памятью, что боги сделали меня для всех божьих тварей, и щедро делилась плодами. Женщина ставила лестницу, поднималась, аккуратно срывала мои плоды, складывала в плетеную корзину, а Сестра внизу подбирала в подол то, что упало, пачкала платье. Последний плод Женщина оставляла на ветке в дар богам, не ведая, что нет никаких богов на ее земле. Хилое солнце не напитывало меня сладостью, и плоды были
Люди говорили про меня:
Один сезон сменял другой, и руки Сестры, тонкие, как веточки, вытягивались, ноги становились сильнее, и хоть она не могла сравниться со мной в росте, стала проворнее, ловчее, летом носилась диким ветром по нашему саду, падала в траву, раскидывала руки-ноги. Платье задиралось, обнажая сбитые коленки и запекшуюся на них кровь, похожую на смолу. Мы с Сестрой – из одной кости-косточки.
На четырнадцатом годичном кольце Женщина пустила в сад Человека.
Щедрость наша, древесная ли, девичья, под корой, в подкорке, мы ею наказаны, боги так решили.
Человек принес в сад запах чужой, непривычный, запах хвойного леса. На сколоченную раму он натянул ткань и до самого захода солнца вглядывался в меня пристально, жадно. Человек никогда не притрагивался ко мне, но руки его становились зелеными, как мои листья, коричневыми, как моя кора, золотистыми, как мои плоды, белыми, как блики солнца на моих плодах, черными, как моя тень. Сестра поначалу сторонилась Человека, пряталась от него, вспархивая на мои ветки по-птичьи, но когда она прижималась ко мне щекой, щека ее обжигала, как раскаленный на солнце камень.
Ночью той, когда желтый свет в окошках дома погас и Женщина уснула, Сестра пришла под мою крону, а с ней пришел Человек. Сестра сорвала плод, оттерла о платье, протянула ему. Человек сказал
Щедрость наша, древесная ли, девичья…
Кость моя, косточка.
Руки ее сильные, но его – сильней.
Руками – зелеными, коричневыми, золотистыми, белыми, черными – он крепко держит ее за волосы, прижимает ее голову к стволу, и с каждым рывком шершавая кора сдирает кожу до крови, до острой косточки. На ее нежной щеке отпечатывается рисунок. Бороздки и трещинки змеятся по лицу, чешуйки застревают в ссадинах. Еще рывок, и кажется, что череп вот-вот лопнет, как переспелый плод. Сестра льнет ко мне, царапает мою кожу ногтями. Я тяну к ней руки, или то ветер наклоняет мои ветви до земли. Руки его сильные, но мои – сильней. Как в детстве укрывали меня от снега мешковиной, так я укрываю ее собой, баюкаю, тише, тише, кость моя, косточка. Тише. Сестра тянется ко мне в ответ, а потом ломает одну тонкую ветвь, до звона, до хрусткой боли, но я прощаю ее – знаю, что она не со зла. Не стоять моей Сестре, пригвожденной к месту, не прорастать корнями. Никому не поймать ее в силки на этой безбожной земле. Острая ветвь моя находит упокоение в мягком, живом. На землю проливается горячее, черное – черное в ночи, пахнет железом.
Плоды мои отныне не золотистые – налиты красным, яростным. Слаще меда, чистый яд.
Помню желтый зонт, точно из сериала «Как я встретил вашу маму», купленный в гулком подземном переходе у чернокожего парня. Иммигранты из Бангладеш и Пакистана высыпают на улицы, когда начинается дождь. Подстерегают сахарных прохожих, которые вот-вот растают под тяжелыми каплями, и предлагают им за пару евро разноцветные