Помню бесконечные ряды неподвижных фигур; из зала в зал одни и те же искусно вылепленные лица – ни единой улыбки. Неприветливые, как продавцы зонтов. Бронзовые мальчики с болотной патиной в складках плоти тянутся к сосцам волчицы, разинув рты, словно пытаются поймать языком снежинки. Нелепые. Ты бы сказал: «Нелепые», а я бы закатила глаза: «Ничего ты не понимаешь в искусстве». "Do you want a photo?" – спрашивает пожилая женщина в берете цвета красного сухого, и по акценту я догадываюсь, что она тоже русская. И тоже одна. Мотаю головой, изображаю вежливую европейскую улыбку, но не выдаю голосом нашу общность. Когда я выхожу из музея, понимаю, что это она хотела, чтобы я ее сфотографировала, но постеснялась попросить, а я даже не предложила в ответ.
Помню, впервые увидела оливковое деревце, растущее прямо так, в городском саду – незамеченное, не тронутое детворой. Плоды словно подернуты патиной, как бронзовые скульптуры. В том сериале с желтым зонтом герой вывел теорию оливок: гармоничной будет та пара, в которой один любит оливки, а другой – ненавидит. Кажется, он ошибался: ты все время заказывал мне мартини с оливкой на дне бокала, забывая, что я не переношу даже запах. На консервной банке написано: «крупный калибр», будто на сувениры русским друзьям я выбираю пули.
Помню черепки, обломки, камни. Скользкие от дождя – октябрь. Очередь в Колизей, очередь на Римский форум, очередь к Устам истины, очередь, очередь, очередь. Отметиться, отбыть положенный срок, царапнуть галочку: «Колизей? Да видела я ваш Колизей». Я из нового поколения колонизаторов. Выбираю маршруты согласно плану по захвату, ставлю невидимые флажки на завоеванных территориях. Коллекционирую впечатления в духе импрессионистов. Можно, признаюсь? Я избегаю возвращаться в те места, где побывала хоть однажды. Гонюсь за новизной – первым номером в крысиных бегах с призом в виде сладчайшей дозы эндорфинов. Мой Колизей навсегда останется в единственном экземпляре: холст, масло, день, пасмурная погода, гармония в сером, – он словно слеплен из кусков вареной говядины и насквозь мокрый. Магнитик на память: алая
В очереди к Устам истины все по парам, точно на школьной экскурсии. Снимки разнятся только цветом дождевиков: человек просовывает ладонь в распахнутую пасть мраморного божества. Из-за круглых дыр вместо глаз божество выглядит удивленным. Никак ему, бедному, не удается поживиться хотя бы мизинчиком – древний детектор лжи все проходят успешно. Пара американцев разыгрывает сцену из «Римских каникул»: парень с выкрашенной в блонд челкой вскрикивает и притворяется, что рука застряла внутри по локоть, рыженькая девушка, не похожая на Одри Хепберн, визжит, смеется, шлепает его по плечу, и все в очереди снисходительно улыбаются – вроде клише, но посмотрите, как им весело. Ты бы пошутил точно так же, я знаю. Парень вытаскивает руку, кисти не видно – она спрятана в рукав куртки, но на мгновение кажется, что античное божество все-таки отхватило кусочек лживой человеческой плоти.
Еще одна пара в одинаковых панамках топчется у фонтана Треви – разглядывают олдскульную бумажную карту и громко спорят на незнакомом мне языке. Если бросить в фонтан одну монетку – вернешься, две – встретишь любовь, три – выйдешь замуж, четыре – разбогатеешь, пять – расстанешься. Простые условия задачки из учебника по математике: у меня было две монетки, у тебя – пять. Ни одной не осталось. Таскаюсь по древним улочкам со сломанным желтым зонтом, будто по нему ты сможешь узнать меня в толпе, но ты – в другом октябре, промозглом, простуженном и хлюпающем носом, – по утрам я по привычке проверяю московскую погоду. "Un tavolo per uno, per favore"[1] – выученная наизусть фраза из разговорника. Равнодушный взгляд официанта я принимаю за сочувственный. Одна порция пасты с морепродуктами, один бокал белого.
На Испанской лестнице чернокожий парень протягивает мне розу, оттенка берета той женщины из музея. Беру машинально, почти не задумываясь, благодарно улыбаюсь, а парень не отстает, поднимается за мной и тараторит что-то на смеси английского и итальянского. Не понимаю ни слова, пытаюсь ускорить шаг и только на сто тридцать шестой ступени догадываюсь, что роза – не утешение, а товар.