Домик на картине, котОрый всегда успокаивал Зою, показался каким-то другим. Что-тО с ним было не так. ЛОманые линии деревьев, крыша, врезающаяся Острым углОм в вечернее небО, все было прежним, нО вот окОнце, в котОрОм гОрел ОгОнек, желтый ОгОнек, Она тОчнО пОмнила, гОвОрила тОгда, пОсмОтри, ОнО слОвнО светится пО-настОящему, так вОт ОкОнце этО былО теперь темным, слОвнО свет в нем пОгас.
Мастер приехал только в среду.
Зоя заперла Лакрицу в ванной, чтобы та не выскочила из квартиры, пока дверь будут менять. Кошка сидела притихшая, смирная. Мастер ничего не сказал, снял дверь с петель, отнес вниз. Долго не возвращался. Слишком долго.
Провал на месте двери зиял как открытая рана.
Ее дом стоял нараспашку.
В проем она видела очерченный рамкой квадрат лестничной площадки, плитку с засохшей лапшой, ступеньки, дверь напротив. Железную, чистенькую. Табличка с номером квартиры и круглый глазок. Тот мужчина, который застал ее врасплох, когда она ела свинину с пола, вроде жил один. Одиноким мужчинам на дверях ничего не писали. Она помнила, как он внимательно посмотрел на нее, потом – на О. Он мог стоять сейчас за дверью и подглядывать в глазок. В круглом отверстии он видел часть лестничной площадки, плитку с засохшей лапшой, ступеньки и провал на месте двери. В проеме – прихожую, зеркало, вешалку, женское пальто, женские ботинки.
И ее – со спицей в руке.
Ноль – с палочкой.
Ноги его быстрые, но ее – быстрей.
Под босыми ногами ее – нагретый камень и мох, лечь да прижаться щекой, но нельзя останавливаться – догонит, и она мчится, чувствует кожей чужое дыхание – жжет, или то солнце подгоняет ее в спину, по-матерински настойчивое. О матери думает, что с матерью станется?.. Под босыми ногами ее – выжженная сухая трава, от нее щекотно, только вот не до смеха ей, ой не до смеха, дыхание сбивается – не чужое, ее. Ноги ее сильные, но его – сильней. Упасть на колени да помолиться, но нельзя, нельзя… И что толку молиться, слова понапрасну тратить, боги же не слепые. Боги – сообщники. Боги – на его стороне.
Боги ловят ее в силки.
Под босыми ногами ее – твердая земля – смягчается, и она вязнет в ней, как оса в амфоре с медом, проваливается по щиколотку, кости ее, косточки, трещат, ноги вытягиваются, пальцы растут, удлиняются до самых грунтовых вод, и те омывают сбитые в кровь корни, а руки, руки ее тянутся ввысь, к богам, пытаются поймать хоть одного за розовую пятку, но все без толку, и тогда ветки множатся, множатся – на каждого божка по веточке, – сколько их резвится там, тьма, только не достать, слишком высоко. Чрево ее черствеет, ноздри забиваются – придется учиться дышать заново; кожа грубеет, покрывается бурой корой-коростой. Тот, кто гнался, гладит ее шершавые позвонки, перебирает пальцами сверкающие от пота листья.
Тело ее теперь, руки ее, ноги ее, вся она – не только для него, но для всех божьих тварей. Боги – шутники. В складки заползают насекомые – зудит нестерпимо, не привыкнуть, птицы гомонят, точно торговцы на рыночной площади, кожа висит клоками после свирепого зверья – вместо крови смола течет. Тот, кто гнался, припадает губами к ее ранам. Ветер дразнит, три века подряд, и не надоест же ему, тянет за руки, пойдем со мной, а она лишь гнется, не сойти ей с места. Солнце печет – опекает, от опеки его никуда не деться, оно ей теперь вместо матери. Дождь лупит по-отцовски нещадно, но дожди здесь – редкость, а потому благо. Путники отдыхают в ее тени. Весной она дает цветы – люди дышат ею, мнут в пальцах нежные лепестки, пьют медовый нектар как материнское молоко. Летом она плодоносит, три века подряд, они срывают золотистые плоды, горячие от солнца, вгрызаются в мягкое, податливое, а ей кажется, что в саму ее плоть.
Позвоночник ее с годами искривляется, кости иссыхают, как девичья память о движении. В то лето переспелые плоды со стуком падают в траву, лежат нетронутые, покрываются морщинками, как никогда не покроется ее лицо, гниют. Тот, кто гнался, срывает с ветки последний, протягивает Женщине – та прокусывает кожицу, тонкую, как рисовая бумага, высасывает терпкую мякоть. Женщина пришла из далеких краев и скоро в далекие же края и вернется. Три века подряд тот, кто гнался, учился не гнаться, не брать силой то, что ему не принадлежит. Женщина здесь по своей воле, ложится в ее тень. Боги подглядывают, прячась в кроне, хихикают, точно дети малые, – на каждой веточке по божку. Женщина отирает подбородок от липкого сока, а косточку прячет в карман.
Женщине говорят: ей здесь не место.
Женщине говорят: наш климат ей не подходит.
Женщине говорят: на нашей почве не приживется.
Женщине говорят: наши морозы не перенесет.
Но я перенесла.