Рим не стесняется руин – как ветеран войны, вернувшийся без ног, выставляет напоказ культи, прося подаяния в московском метро. Вечный город – мои вывернутые наизнанку внутренности. Щербатые, выбеленные солнцем статуи, точно обглоданные кости, вместо позвоночника – треснувшая колонна, как на картине Фриды Кало. Обточенные дождем камни со ржавыми подтеками – развалины сердечной мышцы.
Площадь Святого Петра – остров, не тронутый античной коррозией. Лощеный, искрящийся отполированным травертином. Колоннады по обе стороны словно щупальцами сжимают в объятиях толпу, но одно щупальце подбито – стоит в лесах. Легкий изъян, только чтобы подчеркнуть совершенство. Купаюсь в запахах чужого пота, «шанели» и влажного камня. Лишняя. Не католичка, даже не верующая, так, случайная прохожая. Поверх вавилонского разноязычия надрываются колокола. Полуденное солнце вторгается на площадь дешевым божественным спецэффектом – итальянская погода склонна к театральным жестам. Чья-то рука направляет мой взгляд: в черном проеме окна возникает одинокая крошечная фигурка в белом, точно шахматная пешка, и срывает аплодисменты уровня рок-концерта. «Религиозные фанатики», – сказал бы ты, а я бы закатила глаза: «Язычник». Раздается голос, усиленный микрофоном: "Buongiorno!" Такое легкое, легкомысленное приветствие, слишком приземленное, несерьезное, совершенно не торжественное, разносится по площади, успевая словно теплой ладонью погладить каждого по голове. Толпа нестройным хором по-приятельски отвечает: "Buongiorno!" Передо мной мелькают вытянутые руки с телефонами и фотоаппаратами, на их маленьких экранах множится священная рок-звезда. Бордовое полотнище с гербом Ватикана высовывается из окна воспаленным языком, дразнится, хлопает на ветру. Не понимаю ни слова из проповеди, кроме международного «Аминь». Голоса подхватывают молитву, и кажется, что вся площадь говорит на одном языке. Я вижу улыбки на лицах и не сразу понимаю, что тоже улыбаюсь. Я вижу их слезы и не сразу понимаю, что… Вечному городу не все равно. Щупальца колоннад будто сжимаются, теснят нас друг к другу, и вот я уже говорю: «нас», «мы». В толпе мелькает винный берет той женщины из музея – или мне только кажется, – и картонные латы гладиатора, и дождевики, и розы, и зонты уличных торговцев. Узнаю пару, которая дурачилась перед Устами истины, и те двое в одинаковых панамках тоже здесь.
«Столик на одного?» – спрашивает официант по привычке.
Мне хочется ответить: «Больше нет», но я не знаю, как сказать это по-итальянски, поэтому просто киваю.
И сломанный желтый зонт распускается тюльпаном в мусорном баке.
На месте Эйфелевой башни оказался пустырь.
– Может, адрес не тот? – предположил Николя.
– Глупости не говори, – ответила Соня.
Из парижской подземки, пропахшей мочой и люксовым парфюмом, их вытолкнуло на площадь Трокадеро вместе с горсткой горластых детишек в желтых жилетах. Асфальт покрывался редкими дождевыми плевками. Из-за французского
Николя выдавал принадлежность к туристам с головой, вернее, головой: вертел ею по сторонам так интенсивно, словно разминал шею на зарядке: р-р-раз-два, влево-вправо. Нацелил камеру телефона на знак «Ремонтные работы» – к макушке человечка с лопатой пририсовали дьявольские рога. Соне же как-то глупо и снова совершенно по-детски хотелось сойти за местную. Голову она держала прямо, даже зевнула на всякий случай и потянула Николя за руку, как ребенок в супермаркете нетерпеливо ведет родителя между полок с чистящими средствами и консервами в кондитерский отдел. Пара шагов от метро, повернуть налево, встать между двумя флигелями дворца Шайо – и она
Париж она знала наизусть – заочно. Полчаса назад, когда они спускались на станцию «Анвер», к ним на плохом французском обратился чернокожий парень с чемоданом, хромающим на одно колесико, – спросил дорогу к Сакре-Кёр, и Соня смогла по памяти подсказать короткий маршрут. Николя ею гордился. Пока ехали в метро, Соня мысленно сочиняла рассказ для девчонок с курсов французского: «В первый же день приняли за парижанку, представляете…» А потом вдруг распереживалась, что забыла упомянуть фуникулер, и все думала, как парень будет взбираться по длиннющей лестнице с чемоданом.