Соня догадывалась, что ничем особенным их последняя ночь в Париже не закончится: она вернется в апартаменты, извинится, что накричала, Николя снова попытается изобразить подъем альпиниста по ее бедру, но они здраво рассудят, что лучше лечь пораньше перед вылетом, хотя ей все равно не удастся выспаться, потому что всю ночь соседка сверху будет стонать.
Николя хорошо рисовал, у него бы получилось лучше. Ее же башня вышла какой-то кривой. Соня скомкала салфетку, оставила на столе. Ей бы и в голову не пришло, что Николя окажется одним из тех людей, кто останавливается ради того, чтобы сфотографировать розу в мусорной урне.
Смена Жаклин заканчивалась в десять. Парень написал, что ждет ее снаружи. Она только на минутку поднимется к себе, возьмет куртку, а потом они отправятся в то модное местечко под мостом, где берлинский диджей сегодня играет техно. Девица, которая, как потерпевшая, орала на своего спутника, даже не оставила чаевых. Смахивая кристаллики жженого сахара со столика, Жаклин заметила какой-то рисунок на смятой салфетке, расправила. Париж, явно Париж, только с какой-то странной конструкцией поверх крыш, похожей на букву А. «Уродство какое», – подумала Жаклин. Выкинула салфетку, рассчиталась с последними на сегодня клиентами, сменила стоптанные кеды на лодочки – лаковые, с заостренным носом по моде прошлого века, от них, несомненно, появятся мозоли, но надо признать, выглядели они просто сногсшибательно, – уж что-что, а в красоте Жаклин понимала.
Ночь оказалась неожиданно теплой, и она решила обойтись без куртки. Парень ждал ее, прислонившись к стене. Курил, задрав голову вверх, словно что-то высматривал в черном небе, которое наконец прояснилось после трех дней дождя. Если прищуриться, можно даже разглядеть парочку крупных звезд, несмотря на сумасшедшее сияние городских огней.
– Ты знаешь, что Пако Рабанн когда-то предсказывал, что на Париж упадет космическая станция «Мир»? – проговорил парень, не отрывая взгляда от неба.
Жаклин забрала у него сигарету, затянулась. Крепкая.
– Не сегодня, дорогой, – ответила она, наблюдая, как дым медленно растворяется в воздухе. – Сегодня мы идем танцевать.
И они вслед за дымом исчезли в сердце парижской ночи, которая, казалось, принадлежала только им двоим.
Первый раз это случилось в крошечной пекарне напротив центрального вокзала. После ночи в автобусе со сломанным обогревателем пассажиры выползали в предрассветный туман, хлюпали носами, разминали затекшие ноги, путали спросонья одноцветные чемоданы. Ее красный – ей подсказали купить самый яркий – загремел колесиками по брусчатке в общем хоре. Она не переставала думать о чемодане всю дорогу: опасалась, что сонные пассажиры, которых ночью водитель высаживал на полутемных станциях, схватят не глядя первый попавшийся багаж. По правде говоря, ничего такого ценного в чемодане и не было. Почти все пространство занимал горнолыжный костюм дурацкого розового цвета. Нет, она ни разу в жизни не стояла на лыжах, и нет, она ни в коем случае не собиралась (боже упаси!), но нигде, кроме магазина спортивных товаров, она не нашла подходящей теплой одежды. Ее пугали зимой, непривычной, пробирающей до костей. Ее пугали зимой, как детей пугают ночными чудовищами. Ее отговаривали. Но Ли успокаивала по телефону, обещала сводить в торговый центр, купить термобелье и нарядный вязаный джемпер из шерсти мериноса.
В последние дни перед вылетом ей снилась белая земля. Она вспомнила, что первого нерожденного ребенка хотела назвать именем, которое на ее языке означало «снег». А ведь он в их «райском местечке», как писали в туристических проспектах, выпал всего однажды за последние двадцать лет, и об этом тогда говорили по новостным каналам во всем мире.
В горле першило, хотелось есть. Пекарня на вокзальной площади каким-то чудом оказалась открыта в такую рань. Выпотрошенный грузовичок с кренделем на боку только-только отъезжал от дверей, и от одного этого рисунка у нее свело желудок. Последний раз она перекусила во втором, нет, третьем по счету самолете вчера днем. Холодный и почему-то липкий сэндвич на вкус оказался как картон. Между самолетом и автобусом она могла купить чего-нибудь съестного, но не знала как. Искала глазами автоматы, с которыми не пришлось бы вступать в диалог – одно нажатие на кнопку, касание банковской картой, и пачка орешков шлепается на дно. Не нашла. Из разговорника ей запомнилась лишь одна фраза, совершенно бесполезная. На их языке она могла сказать, только как ее зовут.