К комнате прилагался балкончик. Пораженные артритом руки хозяйки сто лет не касались деревянных ящиков с потускневшей бегонией и побитыми морозом цикламенами. Из горшков тоскливо выглядывали засохшие шары гортензии. Продрогший гибискус напомнил ей о первом детском впечатлении: вспышки его красных цветов в волосах девушек, вокруг которых пчелами вьются пьяные моряки с иностранных судов. Ей повезло: ноябрь выдался по местным меркам теплым, и она выхаживала сад. Представляла, как однажды он разрастется в тропические джунгли и скроет от посторонних глаз ее постыдных птиц.
Про прежний дом она никогда раньше не думала слоганами из рекламных брошюр турагентств, не представляла его как вид на открытках, которые продаются в табачных лавках. «Райское местечко» никогда не казалось ей таковым, особенно после смерти мужа, после того как ее покинула Ли. К слову «дом» она всегда мысленно добавляла «оставленный». Но когда она сама оставила его, память о доме сузилась до квадратика сувенирного магнита: песок, полосатый от длинных теней пальм, закатное солнце купается в океане. «Райское местечко» она теперь воображала таким, каким рисовали его загнанные клерки по ту сторону океана в мечтах о вечном лете и сладком соке папайи, стекающем по подбородку.
Ли записала ее на языковые курсы, но она представляла, как черные птицы заполонят класс, расшумятся, и все будут глумиться над ней, будто она снова в начальной школе. Вместо занятий она шла на кладбище через дорогу от дома, туда, где никто с ней не заговаривал, ни живые, ни мертвые, и только палые листья хрустели под ногами, словно она ступала по рассыпанным хлопьям для завтрака. На кладбище случайные слезы казались со стороны вполне объяснимыми. Можно ведь притвориться, что кого-то потеряла. Она и правда искала – нет, не просто кого-то, своих. Вчитывалась в витиеватые надписи на могилах, высматривала знакомые имена. Не куцые вроде «Ли» или «Джи», а полные, что значили «лунный свет» или «возлюбленная». Кладбище было единственным местом, где чужестранцы заставляли других выговаривать свое настоящее имя.
На могилах живые возделывали миниатюрные сады. Рядом с каменными колодцами, наполненными дождевой водой, гроздьями висели пузатые лейки со вздернутыми носиками, которые сдавались в аренду за монетку. Ей тоже хотелось такую вместо простой пластиковой бутылки, из которой она поливала балконные цветы. В витрине цветочного магазина она заприметила смешную лейку в виде тукана, она выучила слово, она повторяла слово про себя снова и снова, но едва подходила к дверям, как в горле першило, язык знакомо покалывало, и она чувствовала острые коготки, царапающие гортань.
Внутрь ее загнал первый снег. Земля стала белой, как в ее тревожных снах. В цветочном магазине было жарко и влажно, переливались только что сбрызнутые водой листья декоративных пальм, запах какого-то местного цветка напоминал аромат ее любимой туберозы, которую вплетают в свадебные гирлянды. Помимо нее здесь грелся мужчина в слишком легком для зимы пальто и делал вид, что выбирает горшочек с пуансеттией, чьи красные листья к Рождеству заняли все прилавки. Молодая цветочница обратилась к ней скорее от скуки, но Ли не было рядом, чтобы протянуть между словами упругую черную нить. Привыкшая только молча кивать и улыбаться, она все-таки решила попытаться еще раз, но подавилась выученным наизусть словом «лейка», и из ее горла вместе с кашлем снова выпорхнула одинокая птица. Черное перышко кружилось в воздухе, пока не застряло в волосах цветочницы. Птица скрылась в зарослях под искусственным светом оранжевых ламп, напоминавших закатное солнце, и запела.
Ее голос напоминал перезвон хрустальных бокалов, на которых играл музыкант в подземном переходе. Птица пела впервые.
Покупатель с пуансеттией в руках обернулся. Он сразу узнал этот голос.
Птица выводила незамысловатую мелодию и замолкала, словно ждала ответа. Не верилось, что он слышит ее песню здесь, в городе, в цветочном магазине, после стольких лет. В детстве отец ставил ему пластинку с записью голоса давно вымершей птицы. Песня обрывалась на полузвуке в надежде на отклик сородича. Птица не знала, что она последняя. Он переслушивал запись много раз, он так увлекся орнитологией, что даже прилетал на далекие тропические острова, втайне надеясь, что ученые ошиблись и ему удастся отыскать исчезнувший вид. Он выучил местный язык и расспрашивал жителей прибрежных деревень, не встречали ли они черных птиц с пучками желтых перьев под крыльями, из-за которых их вылавливали тысячами, чтобы изготовить дорогие накидки на продажу туристам. Его называли чудаком, когда он в наушниках и с микрофоном-удочкой в сумерках выбирался из бунгало, чтобы записать птичьи голоса. Все было напрасно. Но вот спустя годы, по другую сторону океана, он увидел ее, живую. Воскресшую. Маленькая черноволосая женщина в розовом горнолыжном костюме, изо рта которой она вырвалась, слушала птицу так, словно та пела о ней.