А Ли звали не Ли, но она просила называть ее так, потому что здешним было не под силу выговорить ее настоящее имя. «Ты тоже называй меня так», – напоминала она матери. Настоящее имя Ли означало «королевский цветок», и если раньше она думала про лилию, теперь представляла колючую дикую розу, подернутую инеем. Ли не смогла встретить ее на вокзале, сказала, что на выходных ей нужно отоспаться. Еще Ли сказала, что ей нельзя поселиться с ними. Муж Ли работает из дома и не потерпит постороннего шума. Город переполнен, сказала Ли, потому что где-то снова идет война, но ей все-таки нашли комнату – не в центре, конечно, нет, – но хорошую, чистенькую комнату на первое время.
В пекарне чемоданы терлись боками, словно принюхивались друг к другу по-собачьи. Мелькали знакомые лица пассажиров ночного автобуса, которые мотыльками слетелись на желтые огни и запах хлеба. Самые удачливые из них успели облепить пару длинноногих столиков и теперь прихлебывали кофе из бумажных стаканчиков. Покупатели стучали пальцами по стеклу, точно гоняли рыбок в аквариуме, показывая то на пышные булочки, присыпанные маком, то на раздувшиеся от начинки круассаны, произносили слова на незнакомом языке, которые тотчас же материализовывались в руках продавщицы. Та бережно заворачивала слова в хрустящую коричневую бумагу. Еще теплые, мягкие, они пахли так, что заспанные покупатели начинали шумно втягивать носом воздух, словно все разом решили попрактиковать пранаяму. Один старичок остановился, едва выйдя из пекарни, развернул бумагу, отломил подрумяненную корочку слова, припорошенную крупной солью, и тут же затолкал в рот.
Ее чемодан теснили со всех сторон, подталкивали к прилавку. Очередь приближалась, а она не знала, что следует говорить. От джетлага и запаха корицы кружилась голова, и это мешало сосредоточиться. Нацарапанные на ценниках буквы, вроде знакомые, но все-таки непонятные, то сливались в длиннющие слова, то вдруг рассыпа́лись, как бусины. Ладони сделались липкими и холодными, как тот самолетный сэндвич. Продавщица с вежливой улыбкой произнесла дежурную фразу. Видимо, поздоровалась или спросила, чего она желает. Ее рот беспомощно раскрылся, но она поняла, что не может выдавить ни звука. В горле что-то скребло, словно чьи-то острые коготки драли его изнутри. Вот тогда-то это и случилось первый раз. Она вдохнула, поперхнулась, закашлялась, и из ее рта вылетело крохотное перышко, а следом на прилавок вывалилась птица, черная, мокрая от слюней. Встрепенулась, взметнула крыльями. Прыгнула на полку с расставленными тарелками печенья и успела склевать шоколадную крошку прежде, чем продавщица начала шикать и махать на нее руками. Птица взлетела, уселась на изящную дугу светильника и оттуда нагло взглянула на продавщицу немигающим черным глазом.
Во второй раз это случилось, когда с ней заговорил попрошайка в метро. Горло сдавило, она снова закашлялась, и черные перья подхватил поток воздуха из открывшихся дверей вагона. Зажимая рот ладонью, она замотала головой: я не говорю, не говорю на вашем языке. Птица примостилась на желтом поручне, принялась чистить намокший хвост. Попрошайка всего лишь хотел, чтобы ему дали пустую бутылку из-под пива, стоявшую под сиденьем.
Птицы были совершенно невзрачными, с нелепыми пучками перышек цвета куркумы под крыльями и длинными изогнутыми клювами, которые исцарапали ей все нёбо. Она никогда прежде не видала таких, звала про себя просто «птицы».
Ли она ничего не рассказала. Ли стала ее голосом.
Когда Ли была маленькой и еще не носила имя Ли, она училась говорить на языке матери, а теперь говорила за нее: в ресторанчике с пестрыми бумажными фонариками под потолком, где мать наконец наелась за два дня пути, в мрачном секонд-хенде, в котором они выбирали ей ботинки на осень, в аптеке, куда они пошли за пастилками для горла, когда Ли заметила ее странный кашель. Ли ловко переплетала слова на разных языках, словно ткала в воздухе невидимое кружево из разноцветных нитей: черная нить местного, чужого для нее языка, белая – языка усредненного, всеобщего, на котором туристы спрашивали дорогу, и истонченная, почти рассохшаяся красная – детского, домашнего, когда обращалась к матери. Перед словами цвета жгучего перца она иногда делала короткую паузу, почти незаметную, словно на мгновение упускала нить и вновь подхватывала.
На каком языке будет говорить будущий ребенок Ли, гадала она. Поймет ли бабушку? Или будет только наблюдать за неказистыми птицами, которые выпархивают из ее жалкого рта, и смеяться над ней?
Ли говорила за нее и с хозяйкой квартиры. Комната, в которую ее поселили, походила на развалы блошиного рынка, упакованного в пятнадцать квадратных метров. К счастью, хозяйка оказалась неразговорчива и выходила из спальни лишь для того, чтобы приложить ухо к двери ванной и после сделать выговор, что вода текла слишком долго. «Вода» – хозяйка показывала жестами, как поворачивает кран, а потом шевелила пальцами, изображая струю, «долго» – хозяйка стучала по несуществующим часам на запястье и недовольно цокала языком.