я объявляю свой дом безъядерной зоной
<p>Белый</p>Впервые я понимаю, что такое свобода, когда беру напрокат велосипед и выруливаю на взлетно-посадочную полосу бывшего берлинского аэропорта. Летное поле с высоты птичьего полета напоминает раскрытую ладонь бога, которая обещает поднять тебя в воздух, едва ты на нее взойдешь. Взлетно-посадочная полоса пересекает эту ладонь как линия судьбы. Разгоняюсь посильнее, отпускаю педали, раскидываю руки самолетными крыльями и чувствую, как ветер лижет лицо, словно восторженный пес. Асфальт лоснится от полуденного солнца, и стрелки, по которым когда-то скользили шасси, мелькают под колесами.
Эта свобода – не данность, за нее боролись. Не я – я просто пожинаю плоды.
Первый пассажирский самолет вылетел из аэропорта Темпельхоф в 1923 году, а последний – 31 октября 2008 года. 22:17, рейс авиакомпании Cirrus Airlines, Берлин – Мангейм. А в полночь погасли огни на взлетно-посадочной полосе. Когда я раз за разом пересматриваю архивную съемку последнего дня Темпельхофа, от кадра с пустым табло неизменно щиплет глаза, хотя я догадываюсь, что мной манипулирует трек Time To Say Goodbye, и вообще аэропорт в центре города – сомнительное удовольствие. Ближайший к нему район Нойкёльн с его парадной лепниной и крышами, словно вырезанными фигурными ножницами, после Второй мировой превратился в немецкий Гарлем: под самолетными брюхами соглашались жить лишь эмигранты да нищие студенты. Во время блокады Западного Берлина, когда Советский Союз перекрыл все пути сообщения с западным сектором, чтобы вынудить жителей сдаться, самолеты здесь взлетали и садились каждые девяносто секунд – Темпельхофский «воздушный мост» оставался единственной возможностью для союзников доставлять в город продовольствие. Американские летчики придумали сбрасывать берлинским детям сладости на парашютиках из носовых платков. Первого пилота «изюмного бомбардировщика» звали Гейл Хелворсен, но дети дали ему прозвище Uncle Wiggly Wings – при заходе на посадку он покачивал крыльями, чтобы они могли различить его самолет среди других. Блокаду 1948 года вспоминали шестьдесят лет спустя на торжественном вечере в честь закрытия аэропорта. Газетчики описывают фуршет на багажных лентах и отчитываются по меню: лосось в апельсинах, жареная оленина, парижский шоколадный тарт. Мне хочется верить, что среди гостей – те самые выросшие нойкёльнские дети, которые ждали когда-то как манну небесную американский бабл-гам и батончики Hershey's, а теперь светски обсуждают ингредиенты для соуса кальвадос, поданного к оленине. Но суховатая немецкая пресса не мифологизирует реальность в отличие от меня.
В полуночной, сдобренной шампанским речи представителя аэропорта прозвучало то слово, которое первым приходит на ум, когда я думаю о Темпельхофе: «Для всего мира он стал символом стремления берлинцев к свободе».
На горизонте трепещут хвосты воздушных змеев – они вьются, словно хищные птицы над добычей. Я проезжаю по линии судьбы мимо двух визжащих от восторга девчонок на роликовых коньках. Бегунья в кислотно-зеленой майке на автомате улыбается, когда мы случайно встречаемся глазами. Вдалеке темнокожий парень на скейте позволяет ветру подхватить парус для серфинга и отдается на волю потока воздуха. Цвета паруса напоминают флаг моей родной страны, и я вспоминаю: «О Русь, куда ж несешься ты?..» Парень на скейте почти отрывается от земли. Гравитация здесь слабее, просто ученые пока не поняли.
После закрытия этот лакомый кусочек в триста восемьдесят шесть гектаров планировали застроить элитным жильем. В заголовке проекта неиронично значилось слово Freiheit – «свобода», но именно возможность ее прочувствовать и хотели отнять. Берлинцы вышли на массовый протест. Почти шестьсот демонстрантов против двух тысяч полицейских. Водометы, слезоточивый газ, аресты. Все массовые протесты похожи друг на друга, как счастливые семьи. После неудачной попытки снести ограждение вокруг территории аэропорта над колючей проволокой полетели бумажные самолетики. В моем воображении на их крыльях написано Demokratie. Хотя, думаю, если у кого-то и нашлась при себе шариковая ручка, он не придумал бы ничего лучше, чем нацарапать традиционное ACAB. All Cops Are Beautiful. Не все массовые протесты похожи друг на друга – эти заставили власть передумать. Темпельхоф должен принадлежать всем.
Всем. И мне тоже.
Берлин, каким я его знаю, рождался в борьбе – жители спасли от сноса часть Стены с тем самым поцелуем «смертной любви» и не дали построить на месте разрушенной бомбой церкви новую, чтобы ее руины напоминали о недопустимости войны. И вот теперь бывшее летное поле – открытый парк с зонами для гриля, мини-гольфом и площадками для выгула собак.
