Чужеродные полностью

На барахолке мне в руки попадает потрепанная книга с черно-белыми фотографиями Фрица Тидеманна 1951 года. Я узнаю панораму разрушенного города из кошмара: руины Бранденбургских ворот, обгоревшие камни Парижской площади.

Хочется спрятать книгу за дверцами шкафа, но я выставляю ее напоказ.

Сон повторяется изо дня в день, как повторяется история. Наш дом, вероятно, стоит на месте воронки от бомбы, и это его кошмары, не мои.

Ладно, есть и хорошие воспоминания о той чудовищной московской квартире. Ремонт, например. Чувствуешь себя дико взрослым. Все равно что играть в кукольный домик, только в увеличенном масштабе. Выбор оттенка краски для потолка как самое серьезное решение в твоей жизни. Секс на рулонах линолеума. Писать на стенах гадости и признания в любви, зная, что закроешь их обоями и кто-нибудь прочтет, только когда тоже решит поиграть в дом. Первые недели у нас не было стола и мы ели на полу. В немецком есть непереводимое слово Zweisamkeit – одиночество вдвоем, когда вам настолько хорошо друг с другом, что плевать на остальной мир. Дом – там, где ты, говорили мы друг другу. Десять лет спустя, в другой стране, мы все начинаем сначала. Едим на полу и выбираем в каталоге ИКЕА обеденный стол. Сто двадцать на восемьдесят, чтобы поместились все наши будущие друзья. Нам теперь нужны другие люди.

Тоска по дому настигает меня, когда я прохожу мимо открытых нараспашку окон и слышу, как ужинают невидимые люди. Ничего особенного: коричный аромат пирога из яблок, разговоры, искры смеха, стук вилок о тарелки, звон бокалов. Просто семья за одним столом.

Тоска не по дому, но по домашнему.

Я ставлю блюдо с остывающей шарлоткой на середину нашего нового обеденного стола. Кривенькое блюдо ручной работы с неровными краями и неустойчивым дном, которое я сделала на мастер-классе по керамике. Брала по одному штампу с оттиском буквы и аккуратно отпечатывала на нем слова.

Мы сидим на кухне с русскими друзьями, говорим, говорим, говорим и с непривычки переходим на английский, когда хотим называть вещи своими именами. Все, что мы можем делать, – это talk

and talk

and talk

and talk

about the war.

Наш дом – мы теперь легко называем съемную квартиру домом – полон людей. Нам запрещено устраивать шумные вечеринки, но мы хотим танцевать, а потому придумали тихую дискотеку. Правила просты: каждый надевает наушники и слышит только свою музыку. Двигается в своем ритме и не волнуется, что подумают другие.

Я медленно покачиваюсь под гитару Роджера Уотерса. Замечаю собственное отражение в окне и ужасаюсь тому, что улыбаюсь.

Солнце загорается на востоке, хотя день давно закончился. Ударная волна вздымает шторы и выбивает стекла в окнах. Обеденный стол, кресло, книжный шкаф, кровать – все карты, из которых мы выстраивали наш домик, – кучка радиоактивного пепла. Керамическое блюдо – вдребезги. На одном осколке – слово "no". Нет.

Если кто-то выживет и найдет его, он все поймет.

There's … place like home.

Ashes and diamonds,

Foe and friend,

We were all equal in the end…

«Еще бы мы не одинаковые, – думаю я, – с нашими одинаковыми домами из ИКЕА».

Мы танцуем. И будем танцевать, пока солнце не загорится на востоке, но на этот раз – в положенный час.

«Спотифай» милосердно переключается на следующую песню, и я тихо повторяю снова и снова как заклинание:

я объявляю свой дом безъядерной зоной

я объявляю свой дом безъядерной зоной

я объявляю свой дом безъядерной зоной