Чужеродные полностью

Я называю Темпельхоф любимым местом в Берлине, а может, даже и на земле. Мне везет: в 2023 году я поселяюсь в кружевном от теней лип «Гарлеме», который в отсутствие шумового загрязнения и выхлопов превращается из забытой богом дыры в хипстерский рай. Но репутация его все еще сомнительна. «Нойкёльн?» – недоверчиво переспрашивают меня знакомые, которые живут в лощеном Шарлоттенбурге и наверняка пьют по утрам кофе из королевского фарфора. Я знаю, что у них на уме: слухи о перестрелках в кебабных, полицейские операции, которые, по статистике, проходят здесь каждые семь минут, засилье эмигрантов из Турции и Балканских стран. Но мы ведь такие же эмигранты, думаю я, точно такие же.

От моего дома до бывшего аэропорта – десять минут ходьбы. Hof по-немецки означает «двор», а Tempel отсылает к «святилищу». Темпельхоф – мой храм, куда я хожу по воскресеньям слушать мессу ветра. Но ни один храм не оставляет прихожанина без ласкового напоминания о страданиях, и нареченный мною храмом Темпельхоф – не исключение. В христианской традиции, как в современных российских СМИ, все зло – от/на западе, а потому на западных стенах храмов масштабные фрески смакуют подробности ада, где языки пламени облизывают человеческие фигурки как леденцы. Рано или поздно ты наткнешься на них взглядом. В моем случае – поздно, когда я уже назвала Темпельхоф любимым местом на земле.

Когда я сворачиваю с линии судьбы на линию сердца к изогнутому полукругом терминалу, построенному при национал-социалистах по стандартам монументальной, внушающей трепет архитектуры, первое, что я замечаю, – постельное белье, которое сушится на веревках. Признак жизни, как молекулы воды на Марсе, – там, где ее быть не должно.

В том самом градостроительном плане со словом Freiheit в заголовке речь шла о возведении на территории Темпельхофа пяти тысяч многоквартирных домов. Вместо них теперь – четыреста контейнеров. Бельмо на зеленом глазу летного поля. Бараки. Бытовки. Временные дома, как ни назови. Белые коробки, похожие на морозильные камеры. Мне кажется, что внутри они покрыты ледяным наростом, который не тает от летнего зноя.

Белый ад – несправедливый ад, куда за преступления грешников отправляют невинных.

В немецкой прессе спорят, как правильно называть беженцев: политкорректный термин Geflüchtete не закрепился пока в канцелярском языке, а прежнее Flüchtling вызывает негативные коннотации из-за окончания -ling по аналогии с Schädling – «вредитель» или Schreiberling – «бумагомаратель». Уничижительные слова – не те, что зубришь первыми в новом языке, хотя «бумагомаратель» мне, как писательнице, на всякий случай стоит запомнить. Пока я выучила только положительные с тем же окончанием, например Liebling – «любимый». Lieblingsort – «любимое место». Lieblingsort – Темпельхоф.

В словаре Темпельхофа – сплошные глаголы движения, но лагерь беженцев недвижим. Простынь надувается ветром, как парус, словно хочет соответствовать тому, что бежит, парит, мчится по другую сторону забора, но, естественно, остается на месте. Женщина с белыми косами, будто вылепленными из гипса, сидит на ступеньке перед входом в контейнер и курит, положив на землю костыли. Белая кошка спит в ее ногах. В слове «беженец» – корень «бег», но сейчас они противоположны своему определению. Над лагерем возвышается радарная башня, тоже белая и незыблемая. Похожая на купол без креста.

Мой храм – их белый ад. В Темпельхофе я впервые понимаю, что такое несвобода, и ладонь бога сжимается в кулак.

Я кручу педали быстро-быстро, как если бы вместо спиц на велосипедных колесах вращались стрелки циферблатов и я могла перемотать время вперед, на тот день, когда лагерь опустеет и заржавеет без надобности. Гравитация в Темпельхофе слабее, как мы выяснили, но и со временем творится чертовщина, прямо как в Зазеркалье – чем быстрее бежишь, тем дольше остаешься на месте. Поэтому я могу рассмотреть детали, которые цветовыми вспышками вспарывают белое пространство: пестрые прищепки, детские коляски нежных оттенков, флаги разных стран на окнах вместо штор, герань в горшках.

Никто во временном доме не будет выращивать домашние цветы, думаю я. Никто.

Зал ожидания вопреки предназначению обрастает бытом, как плесенью.

К стене одного из контейнеров прибит скворечник, на котором детской рукой нарисован домик. Домик на домике на домике. Я пытаюсь понять, каково это – жить в аэропорту, из которого невозможно улететь.