Сосновский шел первым, уверенно ориентируясь в пространстве между жердями почти развалившейся изгороди. Кто-то здесь похозяйничал и даже на машине проехал, судя по следам больших колес. А вот деревянный туалет не тронули. Михаил и Боэр присели в лопухах неподалеку и стали ждать. Не прошло и тридцати минут, как во дворе хлопнула дверь, послышался громкий пьяных смех, а потом появились две темные фигуры.
– Господин майор, это ужасно, снова идти туда, – очень эмоционально заявил высокий офицер. – Я весь пропах, и снова придется опылять себя одеколоном. У вас остался одеколон, господин майор?
– Фридрих, не держите меня, – заявил не менее пьяным голосом второй офицер, которого назвали майором. – Я в состоянии самостоятельно совершить этот подвиг. Снова! Оставьте меня…
Немец нетвердой походкой двинулся по тропинке среди травы к деревянному туалету, а его молодой спутник вернулся к дому и, закурив, стал прохаживаться возле ступеней. Сосновский и Боэр, пригнувшись, скользнули в темноте ближе к маленькому деревянному строению и притаились за ним. Действовать предстояло быстро и очень тихо. Немецкий майор, продолжая пьяно ворчать себе под нос, протянул руку, чтобы ухватиться за старую, потемневшую от дождей и морозов дверь, и тут неожиданно рядом появился Сосновский. Немец отпрянул было назад, увидев перед собой офицера. Наверное, его возмутило, что здесь оказалось «занято». Но шансов высказать свое удивление и возмущение майору Сосновский не дал. Короткий удар за ухо, и немец повалился на руки Сосновскому. Тут же Боэр помог подхватить тело и утащить его за туалет. Полковник подставил спину, и Сосновский взвалил на него бесчувственное тело пьяного офицера. До машины им удалось добраться незамеченными. Майору связали за спиной брючным ремнем руки и затолкали ему в рот носовой платок. Сосновский завел мотор и мягко тронул машину, стараясь не газовать. Пару раз едущих в машине офицеров окликали из темноты, но Боэр поставленным командным голосом приказывал продолжать нести службу.
Ошалевший немец таращился на русских и крутил головой, пока Сосновский поддерживал его, не давая грохнуться на пол. Голова пленного майора кружилась от выпитого и наверняка от смены действительности, которая ему то ли виделась, то ли снилась – он никак не мог понять. Коган снова плеснул майору в лицо из кружки ледяной колодезной водой, и тот закашлялся.
– Майор Альфред Дункле? Тыловое обеспечение? – полковник Боэр просматривал вместе с Шелестовым документы пленного. – Что вы делали в деревне Сосновка?
Майор слышал безупречную немецкую речь и никак не мог понять, где же он находится на самом деле. Может быть, служба имперской безопасности устроила какую-то проверку, может, это игры абвера? Какая глупость!
– Кто вы такие? – наконец выдавил из себя майор, отчаянно трезвея с каждой минутой.
– Вы находитесь в штабе части Красной армии, обороняющей этот город, – ответил Сосновский. – И поскольку вы офицер вражеской армии, вторгшейся на землю другого государства, мы на основании этого можем считать вас вооруженным врагом. Это понятно со всеми вытекающими отсюда последствиями лично для вас, а потом уже и для всей вашей армии.
– Вы собираетесь угрожать великой германской армии, – напыжился пленный. – Вся Европа капитулировала перед вермахтом и приняла власть Великой Германии. Вы безумцы, которые хотят умереть, вместо того чтобы жить под рукой…
– Под ногой! – в бешенстве рявкнул Сосновский и стиснул с такой силой воротник военного френча майора, что ткань врезалась тому в шею и стала его душить. – Под сапогом, вы хотите сказать! А ну-ка вспомните, когда во всей истории человечества Русская земля находилась под пятой оккупанта? Когда нас кто-то завоевывал? А? Последним Наполеон пытался? Вы, получив военное образование, не запомнили, чем закончилось нашествие? Вся его шестисоттысячная армия осталась в этой земле. А Наполеон трусливо удрал. И ваша армия тут подохнет так же бесславно!
Отпустив воротник, Сосновский толкнул немца и отошел к стене, стараясь взять себя в руки и сетуя, что проявил несдержанность. Но этот всплеск эмоций произвел на майора неизгладимое впечатление. Он просто испугался. Тем более сидеть перед противником в мокрых штанах было крайне стыдно, унизительно. Ведь в туалет он зайти не успел и обмочился прямо в машине на сиденье, связанный, находясь в беспамятстве.
– Что… что вы от меня хотите? – пробормотал майор, опуская голову.
«Кажется, протрезвел, – подумал Шелестов. – И кажется, начинает понимать, что с ним произошло и какова его участь. Ну что же, самое время поговорить начистоту. Когда человек хочет жить, он становится очень искренним и убедительным. Особенно если трусость берет в нем верх над остальными чувствами. И если он сидит в мокрых штанах…»
