– Ну, в общем, тут такое дело, товарищи, – снова, откашлявшись, заявил майор и как-то странно стал одергивать вниз свою гимнастерку. – Мы приняли решение. Мы – это наша партийная ячейка. Мы остаемся втроем и, когда вы покинете город, взорвем в ручном режиме склады. Втроем: вот красноармеец Бубнов и сержант Шаманов. Остальных саперов вы должны вывести с собой из города.
– Вы… – Морозов поперхнулся, но быстро овладел собой. – Товарищ майор, это ваше твердое решение, товарищи, вы твердо решили так поступить?
Оперативники молчали, пораженные тем, как просто этот майор принял решение пожертвовать собой, чтобы спасти остатки полка и выполнить полученный приказ. А майор полез в карман гимнастерки, достал свое офицерское удостоверение, партийный билет. Рядовой боец и сержант тоже стали доставать документы. Лейтенант принимал документы, открывал, глядя на данные владельцев, а потом удивленно посмотрел на красноармейца:
– А где ваш партбилет, товарищ Бубнов?
– А нет у него еще билета, – пояснил Сысоев. – Мы провели партийное собрание, рассмотрели заявление гражданина Бубнова и приняли решение. Выписать не успеваем, но вы, товарищ лейтенант, сохраните вместе с нашими документами его заявление и мою резолюцию как парторга о согласии принять товарища Бубнова кандидатом в члены ВКП(б).
Лейтенант подошел к Сысоеву, но не сразу нашел слова, чтобы высказать свое отношение, поблагодарить майора за то, что он своим поступком, ценой своей жизни, может спасти сотни жизней бойцов. Но сапер только вскинул руку к фуражке и серьезно спросил:
– Разрешите выполнять?
– Да, Василий Макарович, выполняйте, я передам ваши документы и отмечу в журнале боевых действий ваш… поступок…
Все было готово к четырем часам утра. Небо над лесом только начинало светлеть, когда раненые были уложены в два грузовика. Рита Пономарева и трое санинструкторов расселись в кабинах и рядом с ранеными в кузовах. На карте со слов Боэра и Сосновского были отмечены места, где, скорее всего, располагаются позиции немецкого боевого охранения. Красноармейцы были построены в три колонны. Стоявшие в начале были вооружены противотанковыми гранатами и бутылками с бензином. Два легковых автомобиля и три полуторки ждали сигнала и не заводили моторов. Старшина Рябов с тремя бойцами охранял полковника Боэра и его портфель и, находясь возле легковых автомобилей, ждал приказа. Три колонны, держа интервалы, ушли в темноту. Было приказано всем, кому в руки попадет немецкий автомат, немедленно пускать его вход. Тем более пулемет. Самое главное было ошеломить врага, подавить его огневым превосходством, огневым шквалом.
Оперативники на краю городка с небольшой группой бойцов должны были в нужный момент уводить колонну с ранеными, запасом продуктов питания, боезапасом. Шелестов стоял, то и дело посматривая на наручные часы. Передовые группы уже должны войти в соприкосновение с врагом. Неужели немцы спят, даже часовые? Такого не может быть! Но тишина поражала. А потом Буторин толкнул командира локтем и указал в поле. Над ним начинал проявляться туман. Легкое пушистое одеяло расползалось по кустам, по низинкам. Сырой, зябкий предутренний туман от которого хочется спрятаться, закутаться потеплее.
И вот воздух прорезали звуки сразу нескольких автоматных очередей. Грохнула граната, потом почти сразу еще две, и в ответ раздались автоматные очереди «шмайсеров», хлестко стали стегать по полю винтовочные выстрелы. Гулко начал долбить немецкий пулемет, но тут же полыхнул огнем взрыв, и пулемет замолчал. А над полем и по опушке уже раздавалось неудержимое русское «ура!». Схватка была быстрой и страшной. Солдаты врывались на позиции противника и расстреливали, били штыками, прикладами всех, кто встречался на пути, кто выбегал в исподнем. Летели гранаты, бутылки с бензином, и начинали гореть танки, бронетранспортеры.
Шум боя сместился к Сосновке, и тогда Шелестов отдал приказ колонне трогаться. Не включая фар, машины вышли в поле и начали огибать лес на расстоянии пары километров от него. Минут за пятнадцать колонна достигнет кромки лесного массива, и к этому времени туда должны выйти штурмовые колонны, пробившиеся через немецкие позиции. Если не пробьются или опоздают, то все может закончиться плохо. Шелестов, стоя на подножке грузовика, придерживал за ремень автомат и напряженно вглядывался вперед, в светлеющий лес, поле. Грохот боя смещался в нужном направлении, вспышки выстрелов, разрывы гранат все ближе. Сейчас роты уже должны пройти Сосновку.
– Витя, давай! – крикнул Шелестов.
