– Знаешь, однажды, когда мне было лет десять, мы с мамой попали под сильный дождь. Я испугался, что весь промокну, зонтик нас не спасал, – тихо проговорил я, желая сменить тему. – Мама бросила зонт – он к этому моменту сломался из-за ветра – и, заливаясь смехом, побежала под дождём. Раскинув руки, она кружилась, звала меня, хотела, чтобы я присоединился к веселью. Она всё кричала: «Готье, иди сюда, иди ко мне».
– И что ты сделал?
– Расплакался. У меня были мокрые кроссовки и носки. Я ныл и просился домой.
Скэриэл выглядел расстроенным.
– Я очень жалею об этом, – выдохнул я.
– Почему?
– Она больше не побежит под дождём. Она больше не будет смеяться и звать меня прыгать по лужам.
Скэриэл грустно смотрел на меня. Я натянуто улыбнулся, чтобы разбавить гнетущую атмосферу, которую сам и создал.
– Расскажи про свои хорошие воспоминания о родителях.
Он молчал.
– Расскажешь?
– Их нет, – отчеканил Скэриэл.
– Совсем никаких?
– Ни одного хорошего. – В его голосе было столько боли, что я тут же вспомнил, как сравнил его с бушующим океаном.
– Мне жаль. – Ком поступил к горлу, и пришлось взять себя в руки, чтобы это произнести.
Зажмурившись, Скэриэл прошептал:
– Я был нелюбимым ребёнком.
Над головой зашелестели листья. Стало резко темнеть.
– Нежеланным, – прошептал он, так и не открыв глаза.
Вдалеке прогремел гром.
– Непризнанным.
Скэриэл неуверенно посмотрел на меня. Если честно, его истории о родителях помнились слабо. Он говорил про них так редко, что я лишний раз и не спрашивал.
– Ты практически ничего о них не рассказывал, – высказал я свои мысли. – Помню, ты рассказал, как ходил с мамой на «Щелкунчика». А ещё как познакомились твои родители, а потом это оказалось враньём.
– Я, – Скэриэл сглотнул, – рано их потерял и плохо помню.
– А Эдвард? Давно он стал твоим опекуном?
Скэриэл кивнул.
– Эдвард заменил мне всех. Он по-своему любил меня, – тихо добавил он.
– Почему «любил»?
Скэриэл натянуто улыбнулся.
– Он меня любит. Жду не дождусь, когда он вернётся из своей поездки.
– Он надолго уехал?
– Да, – торопливо ответил Скэриэл, – но я дождусь.
Мы помолчали.
– Ты любишь их? – спросил я; мурашки шли по коже, но я не понимал, это от холода или от признания Скэриэла. – Я имею в виду, любишь ли ты своих родителей?
Он задумчиво посмотрел куда-то вниз и затем ответил, не поднимая глаз:
– Я не знаю, что это такое – любить родителей.
Эти слова потрясли меня; я даже сам себе не мог объяснить, почему. Скэриэл признался в том, что мне казалось, нельзя произносить. Как можно не любить своих родителей? И тут я замер. Любил ли я Северину Бёрко, свою настоящую мать? Или Лукиана Модеста Бёрко, родного отца?
В это мгновение, как из ведра, хлынул дождь. Мы со Скэриэлом не сдвинулись с места. Он слабо улыбнулся мне, а я, не удержавшись, ответил ему тем же.
Перекатившись, я лёг лицом к небу, чтобы капли заливали меня. Краем глаза увидел, что Скэриэл так же растянулся. Теперь мы лежали под дождём, а вода приятно охлаждала разгорячённые тела. Я улыбнулся, а затем вдруг рассмеялся, ощущая непонятное волнение. Скэриэл присоединился ко мне. Его смех был звонким, совсем как у Габриэллы.
Скэриэл нашёл мою ладонь своей и крепко сжал. Над нашими головами начинался настоящий апокалипсис, но мне казалось, что, держась за руки, мы справимся со всем, что встанет на пути.
Как же я ошибался…
В середине августа я получил письмо из Академии Святых и Великих, – на белом конверте переливалась сургучная печать с эмблемой солнца. Отец, увидев письмо, обнял меня и радостно произнёс:
– Так и знал, что это будет Дом Соларус. Я тоже учился в нём. Поздравляю, Готье.
Торопливо развернув позолоченный лист, – сердце готово было выпрыгнуть из груди, до последнего не верилось, что меня взяли, – я принялся читать:
И ниже была приписка:
