День, когда Бога не стало полностью

Катя ничком лежала на пыльном деревянном полу. Ее кожа светилась голубизной. Взяв подругу за руки, она вытащила ее. Это оказалось так легко после схватки с дверью. Марина потрясла ее за плечи, потом со всей силы ударила по щеке. Снова и снова. Слабое дыхание вырвалось из глубины бледной груди.

Марина побежала к дому, там нашла ведро, из бочки для полива зачерпнула воды и, расплескивая из него на пыльную дорожку, вернулась. Плеснула на лицо.

– Дура, очнись!

Марина надавила пальцами на холодные щеки, губы приоткрылись, она стала проталкивать свои пальцы. Из уроков ОБЖ она знала, что это может быть опасно для ее пальцев, но продолжала лезть в глубину. Кажется, достала до самого горла. Катя не реагировала. А ведь Катю тошнило даже от зубной щетки во рту.

– Ду-ра! – крикнула Марина в мертвое лицо.

Толкнула руку так сильно, что почувствовала под ногтями мягкую плоть горла. Из него тут же хлынуло. Сомкнутые ресницы дернулись. Марина перевернула Катю на бок, ударила по спине, еще раз толкнула пальцы внутрь.

Что было потом, Марина плохо помнила. Откуда-то появился Катин отец. Отчего-то Марина вдруг точно знала, что его зовут дядя Витя. Появилась розовая вода, которую он заливал литрами в рот Кати, она тут же выходила обратно. Откуда-то появилась и Раяна. Марина только помнила, как та сказала, чтобы никому ни слова. И Марине казалось это таким обычным и таким понятным.

Когда Катя оказалась под ворохом одеял в своей комнате, было уже темно. Марина выпила три или четыре кружки крепкого сладкого чая, который ей подливал дядя Витя, пока Раяна укладывала дочь на диван. Почему-то никто не обсуждал случившееся. Все происходило как в давно отлаженном механизме. Вдруг захотелось оказаться на теплой бабушкиной кухне, закутаться в дедов банный халат, некрасивый, но такой безопасный, и смотреть какой-нибудь фильм, который любила бабушка. «Свадьбу в Малиновке».

Марина допила чай, поблагодарила за него, дядя Витя кивнул. Подошла к дивану. На стуле рядом железная чашка и белый пузырек.

– Подержи. – Раяна протянула стеклянную бутылку.

Она пыталась примотать к дверце шкафа что-то похожее на кашпо. Потом установила в нем бутылку.

– Физраствор, – пояснила она.

– Я пойду.

– До свидания.

Марина обулась и, не оборачиваясь, вышла за калитку. Темнота уже укутала улицу душным одеялом. Где-то лаяла собака. «Это волкодав, – подумала Марина. – Страшный и дикий. Как-то он набросился на ребенка, еле оттащили. Четыре шва, псу ничего».

Она пыталась припомнить детали такого недавнего пикника, победу в бадминтоне, подаренного «Маленького принца». Но все это было похоже на сон, яркий и красочный, который мучительно пытаешься вспомнить с утра, а подробности все ускользают и ускользают. Все, что помнила Марина, – это розовые прыщи на щеках старейшины Хаггарда, круглую, словно надутую через соломинку, Машу и ватные голубые руки подруги. И казалось, что ничего и никогда больше не будет в воспоминаниях, кроме этих троих.

Дома Марина зажгла свечу у иконы Божьей Матери, встала на колени и долго молчала. Не знала, что говорить. Не знала, что думать. Пусть станет легче. Можно же просто просыпаться по утрам, ходить в школу, делать уроки, дружить, может быть, любить. Она подумала о Жене. И больно стало, и трудно дышать. Посмотрела на младенца Иисуса. Что же ей делать?

– Дорогой наш Небесный Отец, спасибо Тебе за прекрасное воскресное утро. Спасибо за великолепный хор и его руководителя, сестру Тамару. За слезы, что очищают нашу душу. Мы благодарим за работу наших миссионеров, братьев. Мы благодарим за новых членов нашей церкви. Пусть они несут свет дальше в свои семьи и в мир. Благодарим за молитвы и письма нашей сестры Марины из Кейптауна. Мы просим Тебя о мудрости, Небесный Отец. Пусть Твои слова доходят до наших сердец, и пусть Твоими словами говорят члены нашего прихода и несут добро и сострадание. Аминь.

– Аминь, – хором ответил зал.

Марина сидела в седьмом ряду с краю, ближе к выходу. Старейшина Хаггард, когда увидел ее, так растянул губы, что Марина невольно хихикнула. И это показалось таким естественным. Что может быть проще, чем улыбка?

В зале в произвольном порядке расположились человек пятьдесят. Мужчины в рубашках и брюках, женщины в платьях и юбках. Маша в первом ряду снова в пододеяльнике, но в ярко-оранжевый цветочек. Президент прихода Геннадий спустился со сцены и сел рядом с женщиной, которая перед собранием играла на пианино. Она коснулась тонкими пальцами плеча, и в этом движении была нежность.

С такой же нежностью она дирижировала хором. Пели «Верю во Христа». Марина никогда не слышала ничего подобного.

– Верю во Христа, Христос мой царь, – пели сопрано. – Ему сердца поют как встарь.

– Прославлю радостно Христа, – подключался альт. – Аминь провозгласят уста.

– Верю во Христа, – вступал тенор, старейшина Джонс. – Он Божий Сын…