День, когда Бога не стало полностью

Аня проснулась в палате на четверых одна. Схватилась за живот и поняла, что он пуст. Ей показалось, что она могла пальцами нащупать позвоночник. Она ощупывала свое тело и не чувствовала ничего. Разве что хотелось пить. Она посмотрела на тумбочку. Там стоял термос. Дедов термос. Кажется, он еще шахтером брал с собой на смену. Бабушка наливала в него суп или борщ. Дед любил рассольник. Ане вдруг захотелось рассольника, что готовила бабушка. Потянулась к термосу, увидела свои исколотые руки. Вены у нее всегда были плохие, «скользкие». Хорошо, что она не видела, как бедная медсестра протыкала одну за другой ее тонкие вены. Нашла воткнутую и заклеенную иглу на левой кисти. Вон куда добрались.

Не с первого раза открыла термос. Отвар шиповника. Аня прильнула к горлышку и сделала несколько больших глотков. Кислое тепло растекалось по горлу. Стало вдруг хорошо. За окном виднелись верхушки деревьев. Значит, на четвертом. Она на четвертом. Такие, как она, лежат на четвертом. Другие – на втором и третьем. Ей не оказаться там никогда.

Она попробовала понять, что чувствует. Но она ничего не чувствовала. Когда она дома представляла, как теряет ребенка, готова была откусить себе язык от страха. Но на деле оказалось не так страшно. Даже смешно. Хотела оттаскать за волосы Лену, а сама угодила в больницу. Припомнила подробности вечера и расхохоталась. Так сильно, что заболели внутренности. Аня перестала трястись и снова легла.

На потолке растекались ржавые пятна. Над ними текущая крыша. Их специально сюда помещают. Недоженщин. Аня подумала, что лучше бы в подвал с крысами.

Аню выписали через пять дней. Можно было раньше, но система обязует отлежать положенный срок. Дважды в день приезжала мама и привозила горячую еду. Котлеты, пюре, компот. Ане нравилось. Она будто в детском лагере, куда раз в неделю приезжают родители и привозят сладости. Макс тоже приезжал, но его не пустили. Только родственники. Макс не был родственником. И Аня не знала, станет ли когда-нибудь. Особенно теперь.

Дома ее ждала прибранная комната с букетом белых роз. Аня любила белые. Знала, что они от Макса. Он говорил, что ее волосы цвета белых роз. Это самое романтичное, что когда-либо говорил Макс. Аня не хотела его видеть, но он каждый вечер приезжал и стоял под забором. Мама выходила к нему, чтобы он не чувствовал себя брошенным.

В один из таких вечеров Валентине Петровне пришлось работать, и к Максу некому было выйти. Он сидел в своем «москвиче» и слушал музыку. Когда заиграла песня про Алешку, Аня вспомнила, как они впервые поцеловались. Она вышла за калитку и какое-то время наблюдала, как Макс поет. Он закрыл глаза, стучал по рулю и самозабвенно подпевал слова, которые знал каждый. Аня рассмеялась. Макс вздрогнул и уставился на нее. Потом вышел из машины, не знал, куда себя деть, медленно приближался. Аня ждала.

– Сегодня ездил в Калитву, там мужик на участке сломался, ехал из Польши с полной фурой кроссовок. Сказал, могу выбрать любые.

Он вернулся к машине, достал оттуда пакет. Долго копался в нем, пытаясь открыть коробку. Его руки дрожали.

– Вот.

Он протянул белые кожаные кеды. Аня неохотно взяла и покрутила в руках. Она любила белую обувь. И Макс знал это.

– Примеришь?

– И так вижу, что подойдут.

Макс улыбнулся, но потом снова сник.

– Ань, прости меня.

Аня молчала.

– Я такой идиот. Напился тогда. Мы пока жарили эти шашлыки – чтоб они сгорели, – вроде по чуть-чуть, а к вечеру поплыл…

– У меня не будет детей.

– Еще этот паленый абсент. Вовану кто-то подогнал. Чистая тормозная жидкость на вкус…

– Макс, ты слышишь? У меня не будет детей.

– Возьмем где-нибудь. – Он смотрел прямо. – Вон Ленка родит…

Аня прыснула. В этот момент она поняла, что Макс тот, с кем она готова разделить и горе, и радость.

Они еще долго стояли и болтали. Оказалось, что за эти дни они столько не сказали друг другу. Оказалось, что они столько говорили друг другу. Макс рассказал все сплетни, что она пропустила. Светку уволили с работы, Вован был так зол, что чуть не поджег ларек, где она торговала. Юра его остановил. Лена за советом пошла к Буту, а он дал денег на аборт.

– Нюрка, может, к хренам эту свадьбу, распишемся и будем жить?

– Еще раз назовешь меня Нюркой, челюсть сломаю.

– Нюрка, ты мой котеночек, – пропел Макс.

Аня ударила его ладошкой в грудь, а он прижал ее к себе и поцеловал в макушку. Он был сильно выше. Аня уткнулась в его пахнущий потом свитер и глубоко втянула в себя этот запах. Запах, который она хочет ощущать еще очень долго.

Когда они наконец смогли оторваться друг от друга, была почти полночь. Морозец прокрадывался сквозь одежду, осторожно пощипывая кожу.

Аня с улыбкой закрыла калитку. Свет в летней кухне уже не горел. Наверно, Женя спит. Ей захотелось вдруг обнять брата, поделиться с ним своим счастьем. Она осторожно постучала в дверь, никто не ответил. Спит.