День, когда Бога не стало полностью

У себя она разделась. Легла. Свет от уличного фонаря мягко освещал комнату. Она закрыла глаза и попробовала представить свою будущую жизнь. В доме было тихо. Было так тихо, что Аня стала прислушиваться. Где мерное тиканье часов, под которое она засыпает всю жизнь? Неужели остановились? Может, мама их сняла? Надоели? Она бы сказала. Аня еще раз напрягла слух. Ничего. Может, она оглохла? На улице завыла соседская собака. Нет, с ушами все в порядке.

Аня села в кровати. Кровать скрипнула. Сердце от страха забилось так сильно, что казалось, набьет синяки на ребрах.

Она поднялась на ноги и, как была в одной длинной футболке, босиком бросилась во двор. Она зачем-то побежала в сад. В темноте ночи виднелись только силуэты деревьев с полуопавшими листьями. Они выглядели почти угрожающими. Аня еще раз присмотрелась и рванула к кухне. Без стука она дернула за ручку, та не поддалась. Еще и еще она тянула и теребила дверь.

– Ах ты, сучонок, открывай! – кричала она. – Мама, мама! Кто-нибудь!

Но ей отвечал лишь одинокий соседский кобель.

Она обежала все окна, плотно завешенные. И снова дернула дверь. Ничего не оставалось, как разбить окно. Она достала из сарая лом и стала бить в окно у кровати. Оно самое маленькое, не так дорого будет стеклить. Разбив его ломом, она засунула руку, почувствовала, как обжег ее острый край, но продолжила шарить рукой, стараясь ухватить полотно, висящее внутри. Схватилась и с силой потянула на себя. Чертова штора была такой тяжелой, что ей пришлось упереться двумя ногами в стену, чтобы она поддалась. Когда удалось вырвать ее, она заглянула внутрь. Женя лежал на кровати, укрывшись с головой. Она попыталась достать до него рукой, но не выходило. Тогда, просунув лом, она толкнула им в плечо. Женя не шевелился. Она со всей силы ударила его ломом, по звуку поняла, что попала по голове.

Марина ехала в автобусе. Кто-то тихонько напевал гимны на задних рядах. Они с Машей сидели впереди. Уже стемнело. Теперь рано темнело. Маша спала, уронив круглую пшеничную голову на грудь. Марина, прижатая окном и подругой, смотрела в лобовое стекло их «Икаруса». День был долгий, но пролетел так быстро. И Марине хотелось припомнить все мельчайшие подробности этого святого воскресенья. Запомнить, впечатать навсегда в сознание. Но все, что она смогла запечатлеть, – это белый свет. Неужели это все действительно так? Белый божественный свет.

Было что-то еще. Были разговоры с Мэтью. Теперь она знала его имя. Миссионерам не положено говорить свои имена. Достаточно обращения «старейшина» или «брат». Старейшина Хаггард теперь для нее Мэтью. Он назвал свое имя в небольшой комнате, пока они ждали руководителя миссии южного региона, высокого и со строгим лицом старейшину Каллахана. Про него говорили, что он любит русские пословицы и поговорки. Но в этот день он не сказал ни одной. А может, Марина не смогла запомнить. Может, когда он произносил молитву в той самой комнате рядом с купелью, он сказал что-то вроде «Бог дал, Бог взял» или «кто рано встает, тому Бог подает». Конечно, он не сказал бы такую пошлость. Он читал проникновенную молитву, от которой осталось только приятное тепло в теле. А может, тепло осталось от близости Мэтью. Он почти касался ее своим горячим плечом.

После, мокрая и дрожащая не от холода, она поднялась по ступенькам из купели, чуть оступилась, но Мэтью ее поддержал. Она запомнила его ладонь на пояснице. И долго потом раз за разом вспоминала эту ладонь. Мягкую и теплую.

Что было потом, Марина плохо помнила. Был обед, были занятия, были игры, были песни. И в любой другой день ей бы понравилось, что так много ровесников пришли поздравить ее в этот день. И ей хотелось бы со многими подружиться, но все, о чем она могла тогда думать, – это о белом свете и карих глазах старейшины Хаггарда, глазах Мэтью. А может, это были глаза Иисуса?

О будущем. Вот о чем могла думать Марина, пока они ехали из веселого главного ростовского прихода в свой маленький темный город. Какая у нее будет роль? Нужно ли теперь платить десятину? Нужно. Все платят. Даже Маша. Даже младшие дети членов прихода.

Она обернулась, чтобы поискать миссионеров, но поймала уставший взгляд президента Геннадия и вспомнила, что они остались в Ростове. Зачем? Ее движение разбудило Машу. Она громко зевнула и тут же зажала рот рукой. Хихикнула. Маша рассказывала о своем крещении. Оно было летом и в реке. Так тоже можно. Ее крестил самый старый миссионер, которого она когда-либо видела. Ему было сорок. «Кто отправляется в миссию в сорок, – шутила она, – только истовые верующие». Она тоже говорила про белый свет. И ее сестра, которая уже сама год в Кейптаунской миссии, говорила про белый свет. Даже в мутных серых водах Дона есть этот свет.

– Теперь, когда мы по-настоящему стали сестрами, – шептала Маша, – я хочу открыть тебе секрет.

И, не дожидаясь ответного признания в дружбе, продолжила:

– Я в кое-кого влюблена. Он из нашего прихода.

– Брат Олег? – не удержала в себе шутку Марина.

– Испортила момент.

– Прости.

– Нет, правда, момент ушел.