День, когда Бога не стало полностью

Наконец можно было встать. Какие-то женщины быстро собирали тарелки и сбрасывали объедки в ведро. От этого зрелища Марину пошатнуло, и она по стенке вышла из п-образного колодца-двора в сад, за которым виднелись теплицы. В саду кто-то рассматривал уже сильно пожелтевшие деревья. Кто-то. А рядом с этим «кто-то» сидел Геннадий. Красный. Он казался совершенно потерянным. Марина хотела подойти. Спросить. Сказать что-то. Попросить его быть обычным. Быть тем, кто вдохновляет. Быть тем, кем он был. Он схватил женщину за руку. Она попыталась оттолкнуть его, но не очень сильно. Она хихикнула, и Геннадий притянул ее к себе и обнял ее бедра, уткнулся красным лицом в ее юбку. Марина почувствовала, как реальность размывается. Как тогда летом на выпускном, когда она выпила так много. Или было что-то еще, что теперь уже не важно. Реальность размывалась, как в дурном пьяном сне. Нет. Удержать то немногое, что есть в желудке. Удержать. Не смотри. Не смотри. Беги.

Марина развернулась и медленно, будто гуляя и ничего не видя, пошла прочь. Прочь. Она смотрела под ноги. Только бы не грохнуться, ей это свойственно в критических ситуациях. Да, сейчас именно такая ситуация. Критическая. Нет. Патовая. Ужас. Ужас. Кромешная тьма.

– Марина? Все в порядке?

Голос. Любимый голос. Голос Мэтью. Она отыскивает его. В темноте проявляется его лицо. Подобие улыбки. Подобие, потому что он напуган.

– Марина.

– Да, да.

Хаггард держит ее за руку. И вокруг никого. Они застряли в том узком проходе между двором-колодцем и простором сада. И больше никого. Только они. Вдвоем. Как тогда. Когда он назвал свое имя. И сейчас. Только вдвоем. И он держит ее руку в своей. И не отпускает. И Марина уже забыла обо всем, что видела в саду. О мерзком красном лице Геннадия. Это уже не имеет никакого значения. Ведь рядом Хаггард. И свет вернулся. И в глазах его море. Море? Они карие. Какое же может быть море в черных бездонных блюдцах. Море горя?

– Меня переводят, – сказал он.

Марчелла куталась в плед и смотрела, как коричневая пенка поднимается по медному горлу турки. Листья с деревьев осыпались и разбрелись по двору мастерской. «Надо бы убрать», – мелькнула мысль, но тут же забылась. Совсем скоро придет Валентин, и лучше не попадаться ему на глаза. Накануне ей удалось притвориться крепко спящей. Но второй раз он не купится. Выльет на нее ведро ледяной воды и оттаскает за волосы. Будто и без него ее волосы не поредели. Марчелла привычным движением убрала пряди за уши, так же привычно чесанув острыми ногтями по тонкой коже. Боли она не почувствовала, как не чувствовала больше синяков и ссадин на руках.

Кофе закипел, она успела отставить турку, чтобы не запачкать песок. Ей не нравилось, как пахнет мокрый песок. Перелила кофе в кружку, поднесла к губам и слабо подула. Сделала глоток, и, будто лава, кофе растекся по горлу. Всегда так. Нетерпеливо и жадно, чтобы нащупывать языком потом отслойки обожженной слизистой. Наслаждаться тонкой болью. Такую боль она испытала лишь раз. В свой первый раз. Она не верила подругам, что говорили о боли, режущей их тупым и настойчивым предметом. Она не понимала, как можно было терпеть все те ужасы, о каких они говорили. Тяжелый пыхтящий и дергающийся мешок сверху. Даже представлять это было противно. Нет. Ее первый раз был самым прекрасным во всей ее жизни. Кирилл подготовил ее тело, чтобы оно жадно приняло его в себя. Лишь тонкая звенящая, как хрустальный колокольчик, боль едва коснулась и тут же уступила место жаркой волне, прогревшей до самых костей. Только раз. Никогда больше не повторимый раз.

Марчелла допивала остывший кофе. Скоро придет Валентин и кто-то еще. Чья сегодня смена? Она сощурилась, будто это помогало вспоминать. Будто ей вообще было дело, кто работает в мастерской. Теперь, когда Вовы не стало, все начало сыпаться. Какие-то люди, какие-то аппараты, какие-то документы. Киря сказал, что она может оставаться до лета. Но то, что сказал Киря, не имеет значения против того, что сказал Валентин. Киря играет в босса. Валентин и есть босс. И ее он не потерпит. Он никогда ее не терпел.

Кто-то скребся в калитку. Раньше ее не запирали. Никому бы и в голову не пришло ворваться к Буту. Но теперь все по-другому. Марчелла плотнее закуталась в шаль, втянула голову в тонкие плечи. Если это Валентин, нужно быть готовой.

– Простудишься, – крикнул Киря.

Он принес какой-то очередной ящик. Слишком легко он тут все обновляет. Слишком быстро хочет идти дальше.

– Мама передала.

Киря протянул сверток, Марчелла оттолкнула его руку, пирожки из пакета рассыпались по полу. Пахло капустой. Марчелла любила пирожки с капустой.

– Как хочешь, – только и ответил Киря.

Он вошел в дом. Что-то дребезжало от его тяжелых шагов. Он пытался открыть окна. Зачем он каждый раз это делает? Знает же, что не открываются.

– Я найду печника, – говорит себе Киря.

Марчелла кивает. Знает, что забудет, как только выйдет.

– Я же стиралку привез.