Она поглощенно слушала его вибрирующие в воздухе слова. Ее поразила история его окруженного трудностями детства, и ей не хотелось, чтобы она заканчивалась. Мастерство, с которым Джейкоб вел свой рассказ, в некоторой степени шокировало ее. Он мог до мельчайших подробностей описать все, что когда-то пережил, и это смущало ее. Кто он? Психопат-интеллектуал? Гений-сумасшедший? Или наделенный острым умом мерзавец? Но ей было ясно, что каждое слово Джейкоб произносил взвешенно и с абсолютной уверенностью, будто читал книгу, которую она сама держала перед ним в руках, переворачивая страницы. Больше всего ее беспокоило не то, что она хотела продолжить читать эту книгу, а то, что она была во власти истории Джейкоба и, даже не будучи уверенной в правдивости его рассказа, она, совершенно очевидно, хотела и дальше слушать этот голос.
– Скажи, Джейкоб, почему ты так уверен в том, что годы в Солт-Лейк-Сити имеют какое-то значение?
– Потому что там все началось. Именно тем летом, когда я приехал туда, была запущена цепь событий, которые годы спустя привели к тому, что этой ночью мы с тобой сидим здесь. Но я еще не дошел до этого, Стелла.
– Пожалуйста, продолжай.
– Итак, я приехал в Солт-Лейк-Сити в конце мая 1996 года. Около семнадцати лет назад. Я не знал, какая жизнь ждет меня в доме дяди, но я точно знал, что не хочу, чтобы она была похожа на ту, что я оставил в Шарлотсвилле. Я хотел наслаждаться ею, хотел смеяться, но прежде всего я хотел жить. Отдалиться от воспоминаний детства. Мой дядя был жизнерадостным человеком, но с женщинами у него не ладилось. В какой-то мере причиной этого наверняка были его огромные седые усы, на которые, я уверен, женщины просто не могли смотреть. Вряд ли отсутствие сексуальной привлекательности можно было бы на сто процентов списать на эти усы, но на семьдесят или восемьдесят – вполне. Другие двадцать были результатом его забавного брюшка, которое было особенно заметно, когда он надевал рубашку. Оно смешило меня, потому что он им гордился и сам смеялся над тем, как умудрился сохранить его в неизменном состоянии с тридцати до пятидесяти с небольшим лет. Не помню, что именно мы сказали друг другу тем вечером, когда я приехал в Солт-Лейк-Сити, но в общих чертах это было как-то так:
– Знаешь, Джейкоб, забавно, что единственные два человека, которые действительно любят твою мать, оказываются за тысячи километров от нее.
– Думаю, мне нужно было немного отдалиться, чтобы увидеть все происходящее в перспективе, – ответил я.
– Перспективу дают годы. Это как с вином.
– В каком смысле?
– Если ты хочешь понять какую-то ситуацию или хотя бы увидеть всю ее серьезность и осознать, куда приведут ее последствия, сделать это ты сможешь только по прошествии лет. С течением времени ты поймешь, что, возможно, твоей матери было не так-то просто принять такое решение и остаться там, и, вероятно, даже ее гипотетическое бегство не спасло бы ее от этого психа.
Слова дяди прозвучали для меня как некая основа, на которую я мог опереться. Я был так невинен в те годы, и это помогло мне убедить себя в том, что я поступил правильно, а моя мать в любом случае осталась бы пленницей. Что бы я ни сделал, чтобы вытащить ее оттуда, это обрекло бы и ее, и меня на еще большие страдания. В каком-то смысле я чувствовал себя виновным в том, что происходило между ними. На фотографиях в гостиной они молоды и счастливы, и это было абсолютно непохоже на то, как они обращались друг с другом сейчас. Мне кажется, что отец в какой-то степени винил меня в своих личных неудачах. Со мной он чувствовал себя рабом, с ней – юношей. По крайней мере, именно так я понял телефонный разговор, который состоялся у нас с мамой через несколько дней после приезда в Солт-Лейк-Сити.
