Сказать, что мисс Пинк, напыщенная торжеством, духовно вознеслась от земли и носилась в облаках, было бы весьма слабым изображением действия, произведенного на бывшую школьную учительницу рассказом племянницы о том, что произошло при посещении конского завода. Осаждаемая, с одной стороны, теткой, с другой – Гардиманом и слабо защищенная лишь собственными сомнениями и предчувствиями, Изабелла в конце концов сдалась на капитуляцию. Подобно тысячам других женщин в ее положении она была до крайности не уверена касательно влечений своего сердца. Разобрать, в какой степени высокое положение Гардимана существенно влияло на ее уверенность в том, что она искренно к нему привязана, это превышало ее способность к самоисследованию. Он вдвойне ослеплял ее и происхождением, и знаменитостью. Не только в Англии, но и во всей Европе его признавали авторитетом в его профессии. Могла ли она – могла ли какая бы то ни была женщина – противиться влиянию его твердого ума, его настойчивости в достижении цели, мужественной решимости во всем быть обязанным самому себе, а не общественному своему положению, причем эти привлекательные качества еще возвышались внешними и личными преимуществами, которые и без того покоряют людей? Изабелла была очарована, но все же ей было не по себе. В минуты уединения ее смущали полные сожаления мысли о Муди, тревожившие и раздражавшие ее. Она всегда честно относилась к нему, она никогда не подавала ему ни малейшей надежды на то, что любовь его к ней может встретить взаимность. Но, сознавая вполне, что поведение ее относительно его было безупречно, она, тем не менее, ощущала в себе какое-то непонятное сочувствие к нему. Ночью, в часы бессонницы, в глубине души ей слышались какие-то голоса шептавшие: «Подумай о Муди!» Не росло ли в сердце ее расположение к доброму другу, неведомо ей самой? Она старалась исследовать это, узнать его истинную цену. Но чувство это залегало слишком глубоко для того, чтоб его можно было найти и определить, если только оно существовало в действительности, если оно имело более глубокий источник, чем болезненное воображение. А когда наступал белый день со всеми его крошечными надоедливыми заботами, она снова забывала это. Она могла думать о том, что наденет в день свадьбы, могла даже тайком забавляться пробами пера, какова будет на взгляд новая подпись: «Изабелла Гардиман», когда она получит право так подписываться. Вообще же, можно сказать, время проводилось приятно, за исключением некоторых недоразумений и столкновений, которые тем легче было перенести, что они вытекали из поведения самой Изабеллы. При всей ее уступчивости было между прочими два обстоятельства, относительно которых нельзя было преодолеть ее решимости действовать по-своему. Она отказалась собственноручно уведомить Муди и леди Лидиард о своей помолвке, и осуждала мисс Пинк за ее политику скрытности по делу о пропаже в доме леди Лидиард. Тетка насилу обеспечила себе ее пассивное соучастие, изложив ей соображения семейного свойства в возможно сильных выражениях.
– Если бы позор касался одной тебя, душечка, я могла бы предоставить это твоему усмотрению. Но и я замешана в нем, как ближайшая твоя родственница, и, что еще важнее, тень эта может коснуться даже священной памяти твоих отца и матери.
Эти преувеличенные слова, как и всякое преувеличение, коварное оружие в арсенале слабости и предрассудка, подействовали на Изабеллу. Она согласилась хранить молчание, хотя весьма неохотно и с досадой.
Мисс Пинк прежде всего черкнула словечко Муди о помолвке, откладывая до другого дня высокое наслаждение уведомить леди Лидиард о том самом событии, которое эта дерзкая женщина прямо объявила невозможным. К удивлению тетки, как раз в то время, когда она хотела запечатать письмо, Изабелла подошла к ней с самою непоследовательною просьбой о дозволении ей сделать приписку в том самом письме, которое она отказалась написать сама. Мисс Пинк не дали даже взглянуть на постскриптум. Изабелла, положив перо, сама заклеила пакет и на весь день удалилась в свою комнату с головною болью (которая, в сущности, была сердечною).
Пока вопрос о свадьбе все еще оставался открытым, произошел случай, имевший серьезное влияние на грядущие планы Гардимана.
Он получил с материка письмо, требовавшее немедленного исполнения. Один из государей Европы решился произвести кое-какие коренные изменения в снаряжении какого-то кавалерийского полка и просил помощи Гардимана в той немаловажном части задуманной реформы, которая касался выбора и покупки лошадей. Не говоря уже о личной выгоде, Гардиман был кое-чем обязан внимательности высокопоставленного корреспондента и потому не мог отделаться, послав письменное извинение. Недели чрез две, никак не больше, необходимо было выехать из Англии, а до возвращения мог пройти месяц или более.