— К сожалению, нет, — ответил он. — Я так предполагаю, все идет к тому.
— А как же «продолжительность отношений»?
— А для девочки, выросшей в одной комнате с деревянным волком, это уже не имеет значения.
— Что-то мне страшновато, — сказала она. — Может, в самом деле, нужно уйти домой? Или на работу сходить — отрезать кому-нибудь что-нибудь.
— А я, между прочим, в этого волка сегодня стрелял, — сказал Александр Сергеевич после долгого молчания.
— Стрелял в волка?
— Да.
— В деревянного волка?
— Да.
— Если бы я была психиатром…
— Ты бы ошиблась, солнце мое. — Он не дал ей закончить фразу. — Ты бы, прежде всего, стала переносить мои поступки на свое понимание вещей — и запуталась бы. По сравнению с тобой я, конечно, был бы больным. А если бы к тебе в это время пришел деревянный волк, точнее, только его контуры — я бы опять стал нормальным. Да?
— Гяга, дорогой, мне уже совсем страшно. — Она еще сильнее прижалась к его плечу, а потом несколько раз поцеловала в губы. — Может быть, это все же последствия запоя?
— Нет. — Уверенно ответил он. — Наоборот, запой, хотя и очень примитивная, но форма защиты организма. Нет, так я, конечно, никогда не напивался. А вот этого волка я уже видел несколько раз — он приходил, ложился в углу, укладывал голову на лапы и спал — а я, молодой, зеленый и самоуверенный, радовался силе своего воображения. А вчера понял, что ошибался.
Они долго молчали.
Я тоже был «тронут» тем, что меня уже неоднократно видели, что я, оказывается, «контурами» похож на это деревянное чучело. А самое непонятное — если Сашкин отец где-то в тайге вырезал этого волчонка, который чем-то похож на меня, — значит, он тоже кого-то видел? Значит, я такой не один. Почему же тогда я ни разу ни с кем не встретился? Хотя бы вот так, как сейчас они. Хотя бы просто полежать рядом и поговорить…
— Зачем же ты стрелял в деревянного волка? — вдруг спросила Лиза. — Причем здесь деревяшки?
— Не знаю, — ответил Александр Сергеевич. — Теперь уже не объяснить.
— В состоянии аффекта?
— Может быть. В тот момент я, наверное, что-то мог объяснить, хотя бы самому себе. Как будто вдруг стал понимать что-то на порядок больше, чем в обычном состоянии. Понимать что есть мы, которые физические, деревянные — как этот волк, а есть другие — как те непонятные контуры, которые я видел, с которыми даже пытался разговаривать. Жизнь потихоньку протечет, а мы так и останемся «деревянными» и уйдем, так ничего и не поняв: кто мы, зачем приходили.
— А я, между прочим, в твоей траншее подкову зарыла, — сказала Лиза совсем не к месту.
— Подкову? Зачем? — удивился Александр Сергеевич.
— Чтобы ты ее завтра, точнее, сегодня нашел и стал счастливым.
— Значит, это судьба, солнце мое, — задумчиво произнес он.
— Какая судьба? Чья?
Он не отвечал.
— А когда вы будете в свою Москву уезжать, вы волка своего с собой увезете? — спросила она, почти прижавшись губами к его уху.
— Лиза! — Он слегка отодвинулся от нее. — Между прочим, ты как медик должна знать, что есть органы…
— За которые голова не отвечает, — продолжила она фразу.
— Ну, типа того.
— У меня тоже есть. — Она громко рассмеялась. — Так что ты там про судьбу рассказывал?
— Забыл, — коротко ответил он.
— Отток крови в другие места — говорю как медик, — констатировала Елизавета и после небольшой паузы несколько раз хихикнула, прижавшись губами к его плечу.
— Даже интересно, чем все закончится? — спросил он непонятно у кого — у нее или у самого себя.
— Как чем? Ты же сказал, что заберешь меня в Москву, — она перевернулась на спину, заложила руки за голову и продолжила мечтательно: «Представляешь, ты, я и подстреленный волк приезжаем в Москву, поднимаемся на какой-то там двадцать пятый этаж — „здравствуйте, дети, здравствуй, дорогая жена“».
— Я с ней уже два года не живу, — перебил ее Александр Сергеевич.
— А тут вы, пожалуй, врете, уважаемый дядя Саша.
Он снова промолчал.
— Хорошо, — согласилась она. — Эту тему мы трогать не будем. Так что ты там хотел рассказать про судьбу?
Он по-прежнему молчал.
— Будешь молчать — начну кричать. Соседи прибегут. Зинка в первую очередь.
— Можешь начинать, — ответил он.
— Очень надо! Ты завтра уедешь, а мне потом еще два года объясняться.
— Завтра я не уеду. Я даже на кладбище еще не был.
— Сходишь на кладбище — и уедешь. Сказку хотя бы, что ли, рассказал — может, я и уснула бы. — Она снова повернулась к нему и прижалась к плечу лицом. — Я понимаю — у тебя критические дни, может, звезды так стоят, может, какое-нибудь родовое проклятье в фазе обостряется. Успокоить тебя нельзя, можно только раздражать. А представляешь, Дорогой Гяга, сколько было бы заморочек, если бы ты в самом деле застрелился? Милиция, ФСБ, родственники, тело нужно было бы в столицу вашей Родины транспортировать, мамка бы в обморок падала. Хорошо, что ты живой, правда?
— Правда, — согласился он.
— Хорошо хоть с этим согласился, — сказала она шепотом. — Мне бы, конечно, больше всего мамку было бы жалко, она у нас очень впечатлительная. Кстати, у нее завтра день рождения. Она, наверное, до сих пор не спит, про подкову думает.
— Про какую подкову?
