– НЕЧИСТЫЙ, имею честь, королева, – отрекомендовался Лукавый.
– Провокатор, подстрекатель, соблазнитель, одним словом, мелкий вредитель.
– Прошу пардон, босс, – обиделся Лукавый.
– Но совестливый, после содеянного мучается за содеянное.
Косматый протиснулся между Лукавым и Азазелем и, приподняв цилиндр, отрекомендовался: – БЕС, ЧЕРТ, как вам больше нравится, моя королева.
– Стоит только сказать «черт возьми», как сразу забирает душу. Жрет всех и все, не гнушается даже помоек.
– Простите, босс, я сейчас на диете.
– ДЬЯВОЛ, мое почтение, королева, – отрекомендовался Азазель.
– Жестокий, но справедливый. Иногда такое отмочит за моей спиной, что я бы сам до этого не додумался. Ну и моя служанка Мегира.
– ВЕДЬМА, моя королева, – улыбнулась девица со шрамом на шее, оскалив два клыка.
– По-вашему – красавица, спортсменка, комсомолка. Сообразительна, все может и всегда ко всему готова. Ну а я, сами понимаете, САТАНА, – закончил представление Дениц. – Закрой дверь, – обратился он к Косматому, – не чувствуешь, сквозняком потянуло. Простите, Маргарита Николаевна, радикулит замучил, а тут шабаш устраивать надо.
– Обратитесь к врачам. В Москве хорошая медицина, – посоветовала Маргарита.
– Как вы сказали? Хорошая медицина? – Дениц от души рассмеялся и долго не мог успокоиться. Он что-то бормотал про себя и снова закатывался смехом. – Как-то в беседе с придворным врачом Карла II и Вильгельма III Оранского, Гедеоном Гарвеем, я обратил его внимание на свою болячку и сказал, что врачи еще не нашли ни одного верного средства для лечения болезней. На что он ответил мне согласием. По мнению Гарвея, врач не должен воображать, будто лечит, выписывая всякие препараты, разрушающие организм. Он полезен только тогда, когда, определив причину болезни, остается в роли трезвого наблюдателя, направляющего лечение самой природой. Еще Гиппократ мне доказывал, что в организме живого существа заложены колоссальные нереализованные возможности самоизлечения и самоуничтожения.
– Босс, полночь приближается, – доложил Азазель.
– Хорошо! Теперь к делу. Каждый год я устраиваю весенний бал полнолуния. Но сегодня я решил изменить программу и устроить, как это у вас называется, ШОУ. Итак, прошу вас быть хозяйкой, – встал с кресла. – Заранее благодарю вас. Не теряйтесь и ничего не бойтесь. Моя свита всегда с вами.
Полночь приближалась. Какая-то сила вздернула Маргариту и поставила перед зеркалом. Мегира сняла с Маргариты комбинацию и стала надевать мантию древнегреческих богинь.
В театре шла подготовка к генеральному прогону новой пьесы по роману бессмертного классика. На сцене отрабатывались последние штрихи актерской кухни, уточнялись мизансцены.
Заезжий режиссер-авангардист, приглашенный руководством театра для внесения свежего семени в посев корифеев, сидел в темном зале за столиком под абажуром настольной лампы с кислым, недовольным выражением на лице, что придавало ему зловещий вид.
Ходили слухи, что он провалил не одну постановку. Одни говорили, что он очень талантлив, другие – что не очень талантлив по содержанию, но очень оригинален по форме и что даже был близко знаком с К. С. Станиславским и В. Мейерхольдом в детстве. Возможно, поэтому в нем бурлила адская смесь разных стилей и направлений. Но мы не будем брать это всерьез, потому что в театральном мире можно услышать и не то.
Наконец терпение лопнуло, он стукнул кулаком по столу, да так, что тот застонал, лампа погасла, и истерический крик понесся в сторону сцены.
– Стоп! – остервеневший режиссер подлетел к оркестровой яме, но, пересилив себя, жалобно, сквозь зубы произнес: – Народный вы наш, любимец публики, что вы жуете текст, что вы шепчете через губу? Я даже вас здесь не слышу, не понимаю. На сцене надо жить, а не самолюбоваться. Зачем отсебятина? – стал тыкать пальцем в развернутый экземпляр пьесы. – Он не хотел это говорить, – и, уже дав волю чувствам, в сторону, всем исполнителям: – Мне нужны не народные, а талантливые. А та, худенькая, что зузюкает. Где страсть, где эмоции, где чувства? Она жертва. Обманута, унижена, разрушено все святое, – схватился руками за голову. – Горе мне, горе! Ложь и притворство, – пошел к столику. – Никого не волнует судьба мира. Скоморохи, – обернулся. – Перерыв двадцать минут. Всем думать, думать!
Актеры стали быстро расходиться. Из-за кулис высыпали рабочие сцены и начали монтировать декорации, осветители готовили аппаратуру.
Режиссер молча, в одиночестве сидел в зале в тринадцатом ряду на одиннадцатом месте и грустно смотрел на сцену. В голове шуршало, что-то терзало душу и не давало покоя. Мысли обрывками текли сами собой, натыкаясь друг на друга.
– Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать… Хана театру… уже все сделано… Быть или не быть?.. Нет великих целей… вот в чем вопрос… Нужен новый Гамлет… «Порой опять гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь…» Хлеба и зрелищ… за большие деньги хотят развлечений, а не озадачиваться судьбой мира…
