Немец поскреб светлую щетину, соображая, что делать дальше. Бросился в избушку и тотчас вернулся. В руках у него был пистолет и две банки консервов. Пригибаясь, скрылся среди камней. Оттуда он видел, как лодка подошла к ручью. Трое спрыгнули в воду и пошли на берег. Один из них сразу припустил к избушке.
– Седой, ты чего? – крикнул Мирон.
– Забыл, что ли? – усмехнулся Мишка. – Скотч виски!
– Седо-ой! Не трожь! – Мирон бросил ведро и тоже побежал к избушке. Мишка за ним.
Они подбежали в тот момент, когда расстроенный Седой уже вышел из избушки с пустой бутылкой и с досады шарахнул ее об камни.
– Опоздали, – мрачно сказал Седой. – Кто-то был.
– А ты говорил, склад не пригодится.
Немецкий летчик видел, как двое, постарше, наливали воду в бочки, а третий, поменьше ростом, таскал в лодку плавник. Пришельцы торопились. Волна становилась злее, ветер окреп, лодку здорово раскачивало. Ребята вымокли.
Летчик видел, как двое старших забрались в лодку и один из них свистнул и что-то крикнул. Звали младшего. Этот третий бежал к лодке, волоча по гальке что-то мокрое. Летчик узнал свой парашют, выброшенный на берег морем.
– Братцы! – Мишка по воде бежал к лодке. – Гля, немецкий!
– Везет салаге! – крикнул Седой.
– Помните, выпрыгнул? – Мишка перелезал через борт.
– Сейчас его рыбки доедают. – Седой помог втащить парашют.
Мирон поднимал якорь, Седой бросил парашют на дно лодки, спросил:
– Что ты с ним делать-то будешь?
– Как что? Он же шелковый! Сестренкам на юбки. А стропы на фитили для коптилок загнать можно.
Потом летчик видел, как двое сели на весла и лодка медленно стала отходить. Но первая же большая волна отбросила ее к берегу. Вода выплескивалась из бочек. Мишка нервничал. Сперва он терпел, глядя на усилия товарищей выгнать лодку в море. Потом захныкал.
– Братцы, вернемся! Я боюсь!
– Да заткнись ты!
– Братцы!..
Мирон и Седой гребли что есть мочи. Но лодка почти не трогалась с места.
– Мирон, пожалуйста! – просил Мишка. – Останемся! Мирон!
– Чтоб я еще раз взял тебя – никогда!
– Седой! – стал искать союзника Мишка. – Ну Седой! Потонем!
– Мирон, ну к черту! – дрогнул Седой. – Перевернемся!
– Заткнитесь оба! – заорал Мирон. – Работать! Работать!
На острове Петрович из-под руки смотрел в море. Лодки не было видно. Вдали, за хаосом волн, чернела Новая Земля. Ветер трепал край брезента, накрывавший высокий штабель ящиков с яйцами. Петрович подошел, взял конец веревки, стал устраивать так, чтобы не хлопало по ящикам. Пошел в палатку.
Бригада ужинала. При появлении старика все на секунду перестали греметь ложками. Поняли, что лодки нет. Петрович присел к столу. Дежурный поставил перед ним тарелку. Петрович отодвинул ее. Достал часы с множеством крышек. Слышно было, как волна шумно набегала на берег.
– Шелоник – на море разбойник, – вздохнул старик.
Иван и Федя стояли на «крыше» острова, всматривались в море. По галечнику поднялся Петрович. Здесь ветер был крепче, чем внизу.
– Стар стал… Пых не могу перевести, – задыхался старик. – Жаль, дров нет… Мы бы маячок зажгли… Где же они, сердешные?
Старик промолчал. Федя что-то шепнул Ивану. Тот кивнул. Оба побежали вниз. Петрович остался наверху.
Иван и Федя вынесли из палатки топчан и в два топора быстро разнесли его на дрова. Взяли доски под мышки, понесли наверх. И вот уже горит костер.
На Новой Земле.
Лодку выбросило на берег. Как ни старался Мирон, ничего не получилось. Ребята заночевали в избушке. Седой похрапывал. На веревке сушились их свитера и штаны. Возле печки стояли сапоги.
А летчик бегал между скал, хлопал себя по плечам, согревался, как мог. Ему негде было спать этой ночью. Шелоник раскачал море. Рокот волн сводил с ума. Летчик сел и зажал уши ладонями.
Рано утром Петрович сидел у палатки и распутывал рыбацкую сеть. Прислушивался. Потом поднялся и посмотрел на море.
Лодка шла к острову. Слава богу, живы. Петрович бросил сеть и пошел в палатку. Ребята еще спали. Петрович скинул сапоги, лег на свой топчан, гаркнул:
– Подъем! – и с головой накрылся одеялом.
Столб-календарь. Множество зарубок. Хрустит под сапогами галька. Стрелки уходят на скалы бить кайру.
Шлюпочная команда пошла к базару водой. Ребята в шлюпке, как настоящие промысловики, в рыбацких бахилах и брезентовых робах.
Жизнь на птичьем базаре изменилась. Появились птенцы. Белоснежные – у чаек и с черной спиной – у кайр. Наглые чайки отбирают у кайр, возвращающихся с моря, добычу. Разбой! Драки!
Птенцы пищат, раскрывают клювы, ждут родителей. А то вдруг срывается птенец со скалы, падает в воду! Что тут начинается! Не менее сотни кайр оцепляют птенца полукругом и устрашающими криками, хлопаньем крыльев гонят его к берегу. Перепуганный птенец гребет во все лопатки, а кайры не отстают, пока он не окажется на суше.
Но вот захлопали первые выстрелы. У стрелков довольно опасная работа. Руки заняты оружием, а стоять приходится на головокружительной высоте. Внизу качается на волнах скорлупка шлюпки. Хлопают выстрелы.
– Правая – табань… Греби прямо, – командовал Мирон. – Левая – табань… Левая, кому говорю!.. Оба назад…
