На улице стояла тишина. Ничто не подтверждало свержения царя. Проходя через плотину, Маврик невольно задержал свой взгляд на медведе. Он по-прежнему шёл по гранитной глыбе, попирая крамольное чудище, держа на своём горбу позолоченную корону, которая блестела больше, чем всегда, в лучах солнца.
Возле медведя, у полосатой полицейской будки, как всегда, стоял важничающий постовой.
Неужели всё останется по-прежнему?
Нет, этого не может быть.
В обед послышался заводской свисток. И не такой, как всегда. Тревожный. Зазывный. С отсвистками. На башне завода ударили в набат.
Маврик, успев рассказать тёте Кате то, что было сказано матерью, опрометью бросился к проходной. Когда он прибежал туда, рабочие уже покидали свой завод. Широкой тёмной рекой они текли по белой, заснеженной плотине. Впереди двое несли красное полотнище, и на нём наскоро было написано белилами: «Долой самодержавие!» А на других полотнищах требовали восьмичасовой рабочий день и прибавку оплаты за работу.
Пели незнакомые песни. Многие не знали слов. Но слова песен раздавались на листках, отпечатанных фиолетовыми чернилами. Маврику не удалось получить такого листка с песней. Но слова одной из них он запомнил:
Вставай, подымайся, рабочий народ.
Иди на врага, люд голодный.
Только пока ему не до песен. Нужно найти Ильюшу и Санчика.
– Толлин! – вдруг послышался голос Ильи. – Давай к нам!
Маврик побежал на голос и увидел среди молодых рабочих Ильку и Санчика.
– Становись, становись в наши ряды, зашеинский внук, – громко приглашал Маврика незнакомый голос.
А другой рабочий спросил:
– Разве ты зашеинский внук, а не гимназист?
Маврик не знал, что ответить на это, как будто зашеинский внук не мог быть гимназистом. Он стал в ряд подростков между Ильюшей и Санчиком. В ряду оказался и Кега с братом. Маврик не сразу узнал Яктынку и Сактынку с Ходовой улицы. Они поздоровались как старые друзья.
Кассирша из земского склада громко спросила Маврика:
– А ты зачем тут, Маврик?
Ответил Санчик:
– Отойдите, а то затопчем…
Освоившись, Маврикий уже подпевал. И ему так приятно было считать себя забастовщиком. Он здесь не просто так, а вместо дедушки. Дедушка, хотя теперь и не смотрит на него с облачка, потому что Верхотурье рассеяло все небеса, но всё равно, если бы он был жив, ему было бы очень приятно увидеть внука в рядах рабочих родного завода.
Забастовка кончилась, не успев начаться. Ещё не все цеха подошли на Соборную площадь, как на ступенях дома управления завода появился сам господин Турчанино-Турчаковский. Он сказал:
– Господа!.. Господа рабочие, мастера, техники… Слышите ли вы меня?
– Слышим, слышим, – ответили передние…
– Говори громче, – послышалось в задних рядах.
Турчаковский стал выкрикивать, срываясь с голоса:
– Я только вчера… только вчера вернулся в Мильву… И ночью… Сегодня ночью… прочитал ваши требования… Ваши требования, господа… Они приемлемы, господа… Я их принимаю, господа…
В ответ послышалось шумное одобрение. Кто-то закричал «ура». Турчаковский поднял руку, он просил тишины.
– Прошу пожаловать ко мне сегодня выборных от стачечников. Вы слышите?
– Слышим, – ответили голоса.
– И мы вместе, господа, сделаем всё возможное… – выкрикивал он, повторяя фразы. – Всё возможное, чтобы дать вам ещё больше… Ещё больше, чем вы требуете… и не дать остановиться цехам, работающим для победы… для победы над врагом.
Бастовать больше было не за что. А что касалось требования «долой самодержавие», то этого вопроса управляющий да и никто в Мильве не решал.
Часть забастовщиков вернулась на завод, часть отправилась ходить с флагами по улицам, а остальные пошли домой. А три верных друга решили уединиться на кладбище. Там-то уж никто не услышит. Но всё было выяснено по дороге.
– Говорят, что в Петрограде, – сообщил Санчик, – прогоняют царя.
– А по-моему, его уже нет, – очень солидно и очень уверенно сказал заметно выросший и раздавшийся в плечах Ильюша.
– А почему ты так думаешь? – осторожно спросил Маврик, боясь не сдержать слово, данное матери.
– Разве вы не заметили, – стал отвечать Ильюша, – как разговаривал сегодня с балкона Турчак? Сколько раз он сказал слово «господа»? И кому? Господами же всегда были они, а не мы – рабочий класс. И я думаю, Турчаковский-хитряковский знает, что царя нет.
Маврик не мог далее молчать. К тому же он обещал матери не говорить о свержении царя в гимназии, а это же не гимназия, а завод. Это же «мы, рабочий класс». Как можно скрывать правду? И он твёрдо и определённо заявил:
– Царя нет, Иль. Он отрёкся… – Далее Мавриком было рассказано всё, что знала Любовь Матвеевна от телеграфиста.
– Так сказал телеграфист? – переспросил Ильюша. – Он читал телеграмму?
– Да, – твёрдо ответил Маврик.
– Значит, правда. Значит, всё будет по-другому. Мама вернётся…
Монарх больше не правит страной. Самодержавие свергнуто. В Петрограде и в Москве уже созданы Советы рабочих и солдатских депутатов. На зданиях красные флаги, а здесь, в царстве горбатого медведя, сегодня арестовали семерых рабочих за то, что они возмущали спокойствие и призывали к свержению царя.
