Когда это всё стало известно в женской гимназии, то там нашлись девочки, которые назвали Фаню внебрачной, незаконнорождённой и ещё более худшим словом. Появиться в гимназии теперь стало трудно. В глазах каждой девочки она будет читать и то, что в них не написано. Это страшно.
Но у Фани оказались друзья, о которых она не знала. Подпольщики не могли открыто вмешаться в её судьбу, но у них была возможность действовать скрытно. И это сделали Матушкины. Они, состоявшие в родстве с Тихомировыми, обратились к Варваре Николаевне.
И вскоре во флигеле на Песчаной улице появились бабушка и внучка Тихомировы.
– Фанюша, – сказал Варвара Николаевна, – ты поживёшь у нас, пока не оправдают твою маму.
Лера назвала Фаню милой сестричкой, что нужно было правильно понять и не пытаться объяснять.
Покровительство Варвары Николаевны много значило в женской гимназии. Обидеть Фаню теперь – значило обидеть уважаемую и почтенную женщину. Как-никак генеральша.
Для слухов и пересудов нашлось достаточно домыслов. Имя тихомировского внука Викторина теперь прочно стояло рядом с именем красавицы Фани. Подтверждением этому была телеграмма из Кронштадта, в которой Викторин благодарил свою бабушку за благородное великодушие.
Варвара Николаевна ничего не отрицала, равно как ничего и не утверждала. Кому как хочется, тот так пусть и судит.
Позаботились и об Ильюше. Для него нашёлся хороший опекун – Самовольников. Тот самый Ефим Петрович Самовольников, у которого шесть лет тому назад по приезде из Перми жили Киршбаумы. Кулёминым в разговоре с Ефимом Петровичем было сказано:
– Ты, Ефим, не бойся. Мальчишка тебе не будет в тягость. На свете есть люди, которые не дадут пропасть Ильюшке.
С устройством на завод теперь было просто. Брали всех. Лишь бы руки. Ильюшу приняли в снарядный цех. Там тоже нашлись опекуны. Кулёмин делал всё, что мог, не разглашая и ничем не показывая своей заботы о сыне арестованной Анны Семёновны.
Конечно, Кулёмину очень хотелось определить Илью в семью Маврика. Но этого сделать было нельзя. Любовь Матвеевна ни при каких обстоятельствах не согласилась бы пустить к себе мальчика из опасной семьи.
Ждать, когда вернётся Екатерина Матвеевна, и насылать ей заботу об Илье, Атремий Гаврилович тоже не находил удобным, хотя и знал, что по приезде она сделает всё возможное. Так и случилось. Она, как перед богом, мысленно поклялась перед Иваном Макаровичем заботиться об Ильюше.
Маврик вернулся из Верхотурья, когда квартира Киршбаума была пустой. Ильюша уже работал на заводе. Маврик встретил своего друга вечером у проходной. Они обнялись, стараясь изо всех сил сдержать слёзы.
– А как же теперь гимназия? – спросил Маврик. – Ты ушёл из гимназии?
– Нет, – ответил Ильюша. – Я хотел уйти, но мне этого не дал сделать Аппендикс. Он сказал, что я отчислен им из гимназии как неблагонадёжный… Словом, меня выгнали.
Маврик сжал кулаки.
– Иль, ты можешь мне не верить! Но мне сказал один человек, которому нельзя не верить. Верь не мне, а ему. Скоро всё это кончится! Верь!
Ильюша верил вместе с Мавриком. Ждал. Надеялся. А время шло, и ничего пока не изменялось. Пришла осень. Осень сменилась зимой, и всё оставалось по-прежнему. Но всё равно они ждали, верили, надеялись…
Февраль, будто ошалев, пуржил круглые сутки, подымая на мильвенских улицах лёгкий снег, подсыпал новый так обильно, что вся земля выглядела подобием дна белого снежного бушующего океана.
– Злится коротышка февраль на то, что ему мало дней дадено, – говорил про бушующий месяц Емельян Кузьмич Матушкин. – Не хочет кончаться и в марте криводорожное путало-шатало, а приходится уходить.
У Емельяна Кузьмича сегодня счастливый день. Серым солдатом на костылях принёс ему радостные вести большевик из Петрограда. Если вести верны, так лучшего и желать нечего…
За ночь вероломный февраль наметал такие сугробы, что в них утопали по самую крышу невысокие дома, в каких жило большинство рабочих. Приходилось разгребать траншеи не к одним лишь воротам, но и к окнам, чтобы не сидеть в темноте.
Никогда ещё в Мильве не было таких снежных дней, и многие считали, что дикие метели и обильные снегопады приходят неспроста.
– К чему бы это, Любонька? – спросила Васильевна-Кумыниха, ночевавшая у Непереловых. – Не к концу ли войны?
Люди давно, с незапамятных времён ищут в явлениях природы таинственные предзнаменования, и они обычно оправдываются, потому что в большой жизни, как и в малой Мильве, всегда что-нибудь случается. Поражение на фронте. Увечье на заводе. Пожар дома. Нехватка муки. И даже новое подорожание сахара можно будет объяснить тем, что «не зря, бабоньки, так пуржило-кружило».
На этот раз суеверная молва в снежной буре увидит куда более серьёзное «предсказание», и все старые и пожилые люди будут твердить, о чём «упреждали» несусветные бураны.
И в частности, о том, что во многих рабочих домах курицы запели петухами, а самовары тревожно выли, как в пятом году, а коровы телились сплошь одними бычками.
