Второклассника, сына смотрителя завода, свергали до синяков. Его в буквальном смысле сбрасывали с престола, а престол стоял на довольно высокой кафедре. Будь бы Маврик в их возрасте, наверно бы, и он играл так же. Но ему пятнадцатый год. В эти годы нужны настоящие свержения. Пусть мало значит гимназия в большой жизни, но и она требует изменения. Для чего же тогда революция, если всё останется так, как было при царе, вплоть до утренних молитв, на которые по-прежнему звонок призывал в актовый зал?
Как нужна встреча с Иваном Макаровичем! Хотя бы на час. Даже на пятнадцать минут, чтобы спросить – что ломать, а что оставить. И не один он хочет знать об этом. Всё в какой-то неопределённости. И сама революция похожа на большую руку, на громадную ручищу, которая замахнулась и остановилась в замахе. Замерла. Как будто её какая-то сила заговорила, заколдовала…
Не посоветоваться ли с Ильёй? У него на заводе как-то всё яснее. И Маврик мог бы работать там вместе с Илем и Санчиком. Маврик не очень уверен, нужна ли ему гимназия, где нет технических предметов. Мастерские не в счёт. Стоит ли терять столько времени на изучение того, что никогда не пригодится? Например – закон божий. А нужна ли ему история, которая не история, а рассказы о доблестях царей и королей, а не народов. Об этом говорят и сами учителя. И вообще – по дедушке и всему своему древнему зашеинскому роду он принадлежит к рабочему классу…
Маврик пугается своих мыслей. Ему не дадут бросить гимназию и не пустят работать на завод. Пусть пока всё идёт, как шло, а потом будет видно. А сегодня он пропустит учебный день и сходит поговорить с Ильюшей.
В проходной Маврик сказал волшебное слово:
– Я внук Матвея Романовича Зашеина, мне нужно в цехе посоветоваться о забастовке.
Его пропустили. И вообще теперь в завод пропускали легче, нежели раньше. Маврик решил прежде пройтись по цехам, а потом отправиться к Ильюше.
Судовой цех, где некогда работал его дед Матвей Романович, по-прежнему крыт небом. Это площадка, на которой все делают только руки. Тяжёлыми большими ножницами руки подрезают железные листы корпуса судна. Руки сверлят по краям листов отверстия для заклёпок. Руки молотом расклёпывают заклёпки, соединяя лист с листом. Руки срубают зубилом заусеницы.
Так строили суда и в прошлом столетии.
В листопрокатном цехе железную болванку в лист превращает прокатный стан. Но и тут главную работу производят руки, сующие длинными клещами в промежутки валов раскалённое железо, прокатывая его взад и вперёд до тех пор, пока оно не станет листом.
Жара. Пот льётся не градом, а ручьём. Взмокли просоленные рубахи. На ногах рабочих лапти, потому что в них устойчивее стоять, да и не напасёшься сапог. Огромных усилий стоит прокат листа, но и при этом лист не всегда идёт в дело. То он слоист. То губит его окалина.
Маврик идёт дальше, в конец снарядного цеха, где Ильюша точит медные пояски-кольца для трёхдюймовых, самых требуемых фронтом, орудийных снарядов. Маврикий хорошо подгадал. К обеду.
Свисток. Затихает гул.
– Здравствуй, товарищ Киршбаум.
– Здорово, товарищ Толлин…
Как взрослые, так и они.
– Ну как?
– Жду маму. Артемий Гаврилович говорит, что она всё ещё в Перми. А ты зачем здесь, Мавр?
– Посоветоваться насчёт забастовки. Нужно бастовать.
– Кому?
– Нам. Гимназистам.
– А за что?
– Согласились бы только бастовать, а за что – найдётся.
Илья уселся возле станка на ящик. Подставил такой же своему товарищу. Постлал на него газету, чтобы тот не испачкал шинель. Затем достал бутылку с молоком и два ломтя ржаного хлеба.
– А хозяйка у меня очень хорошая, – сказал он. – Я, конечно, плачу за всё и помогаю ей как могу. А бастовать, не зная за что, лишь бы бастовать, – это езда на пароходе за старым сараем по зелёному лугу.
– Как ты можешь сравнивать забастовку с игрой?
– Могу. Я ведь работаю на заводе. И мне отсюда виднее гимназия.
– Кирш! – послышался голос на весь цех. – Иль! Где же ты? Мы собрались.
– Сейчас, сейчас, – отозвался Ильюша. – Вечером я зайду, а теперь у нас разговор. Хотим создавать союз рабочей молодёжи… Извини.
И Ильюша, которого теперь называют Кирш, ушёл в своём замасленном гимназическом кительке с обтянутыми серой материей светлыми пуговицами, будто их нужно стыдиться и прятать. Что-то разделяет их теперь. И вообще здесь, за оградой завода, другая жизнь.
А бастовать всё равно нужно. Илька Киршбаум неправ, что не за что бастовать. Разве нельзя бастовать за то, чтобы он, Илья Киршбаум, был восстановлен в гимназии, чтобы Аппендикс принёс ему свои извинения?
В комаровском кружке досужие и сытые люди по-прежнему между сменой блюд или пятой и шестой рюмками решали судьбы отечества и его правительства.
– А я скажу вам, милостивые государи, – говорил, повязавшись салфеткой по-господски, Чураков, – у нас будет «президен» на манер французского, который станет как бы выборным царём на три или там четыре года. И в случае неподходящести этого правителя, – продолжал купчина, размахивая вилкой, – его не надо свергать. Переизбрал, – и никакой амбиции.
