Любовь Матвеевна Непрелова тоже с тревогой смотрела на ошалевший снег. Она не предполагала, не догадывалась, что значит это всё, а точно знала о происшедшем, хотя и не полностью верила услышанному. Когда же она увидела, что казавшийся неистощимым снегопад вдруг оборвался, будто какая-то сила, какой-то нож отрезали его, и над Замильвьем как-то особенно оранжево-красно запылало рано всходившее теперь солнце, – в этом она, не лишённая предрассудков, нашла подтверждение услышанного от почтового чиновника. Он сообщил ей первой потрясающее телеграфное известие, перехваченное им.
– Значит, правда – сказала она, расчёсывая волосы перед окном и разглядывая красное солнце. Решила предупредить сына.
Маврикий проснулся, разбуженный ярким светом, и хотел порадоваться вслух концу метелей, но мать подала ему знак:
– Погоди, не вставай. Я должна сказать тебе очень важное и предупредить тебя под большим секретом не говорить об этом никому.
– Что такое, мама? Что случилось? – приподнялся Маврик.
– Я это говорю тебе потому, чтобы ты, услышав от других, не вздумал сожалеть или радоваться, потому что ещё неизвестно, что нужно делать и как себя нам вести, – наказывала она сыну, закалывая последние шпильки в причёску.
– Ну говори же, мама… Я обещаю…
Любовь Матвеевна помедлила несколько секунд, ища интонацию и самые слова, чтобы по ним сын не определил её отношения к сказанному.
– Ты знаешь, Маврикий, нашего царя, то есть нашего бывшего царя, Николая Александровича Романова, не стало.
– Его убили?
– Ну что ты, право! Откуда у тебя такие предположения? Царь отрёкся от престола и добровольно передал его своему брату Михаилу. Но и Михаил Александрович тоже не захотел быть царём. Пристав об этом ещё не знает. Он только что, расфуфыренный и весёлый, промчался мимо в своих новых санках с медвежьей полостью.
– При чём тут, мама, медвежья полость и пристав? Царя арестовали и посадили в тюрьму.
– В тюрьму? Царя? – Любовь Матвеевна даже изменилась в лице. – За что?
– За войну! За убитых и раненых! За каторжную работу на заводе. За Анну Семёновну… За её детей… За это мало тюрьмы.
Бледная мать, с побелевшими дрожащими губами, силилась и не могла прикрикнуть на сына. А он, выпрыгнув из-под одеяла, не думая одеваться, подбежал к царскому портрету, купленному вместе с другими вещами у Дудаковой, спросил:
– Отрёкся, вампир? Струсил?
– Маврикий! – остановила его мать и стащила со стула, когда он хотел снять портрет царя. – Василий Васильевич, может быть, ещё ошибается. Может быть, он неправильно прочитал телеграмму, и нас причислят к политическим, арестуют и посадят в тюрьму. Ты что?
Маврик отошёл от портрета не потому, что усомнился в свержении царя, ему было жаль испуганную мать, со слезами на глазах умолявшую не губить себя и её.
– Ради меня, ради твоей маленькой сестры, которая, как дочь Анны Семёновны, может быть выброшенной на произвол судьбы, ты ни с кем не будешь говорить в гимназии о царе… Ты ничем не покажешь, как ты относишься к этому, если кто-то будет заводить с тобой разговор, особенно Юрка Вишневецкий, который всё передаёт своему отцу. Поклянись перед иконами, – потребовала мать.
Маврик, быстро одеваясь, заявил:
– Клясться не буду. Моё честное слово сильнее клятв. Я не буду ни о чём говорить. А тебе бы уж лучше молчать, мама…
– Но как я могла не предупредить своего сына? Ведь ты со своим длинным языком обязательно попал бы в беду. Обещаешь?
– Да-а…
За окном белым-бело и солнечно. По улице бредут с мочальными сумками женщины. Проходит в камчатских бобрах Чураков. Он идёт в свой магазин. Появились мальчишки с подвязанными к валенкам дощечками от старых селёдочных бочек вместо лыж. Неторопливо передвигает ноги старый соборный священник отец Самуил. С ним раскланивается тоже никуда не спешащий урядник Ериков.
Может быть, в самом деле ничего не произошло? Неужели они ничего не знают? Наверно, следует пока попридержать язык. За столом, когда пили чай с дорогим белым хлебом и с очень подорожавшим сливочным маслом, Любовь Матвеевна сказала:
– А может быть, тебе в такой смутный день не стоит ходить в гимназию?
– Не стоит, – послышался из-за перегородки голос Васильевны-Кумынихи. – Сегодня с обеда начнёт бастовать завод. Якова нашего пристращали забастовщики-комитетчики: если, дескать, в обед не бросишь работу, пеняй на себя. А в Питере-то, Любонька, в Питере черным-черно забастовщиков, и не одной прибавки да восьми часов требуют, – продолжала Кумныиха, – но и царя грозятся согнать.
– Потом, Васильевна, расскажешь, – предупредила Любовь Матвеевна, указывая глазами на сына. – Лучше подумай, что сварить на обед.
Забастовки давно уже не бывало в Мильве. И если сегодня забастует весь завод, то Маврик увидит Илью до вечера. Уж они-то с Санчиком первыми бросят работу.
– Да, мама… Я, пожалуй, пропущу сегодня день. Диктовок нет. География, закон божий, русский и пение… По ним я не отстаю. Схожу к тёте Кате, а потом в земскую библиотеку.
– И очень хорошо…
