Мильвенским властям от губернатора пришла телеграмма, требующая не обращать внимания на слухи, которые идут из столицы. И все следовали этому указанию, кроме Турчанино-Турчаковского, который лучше других понимал, какие события произошли в стране. Не забежать ли вперёд? Не предупредить ли кое-кого, например старика Тихомирова, что царь свергнут? Что ни говори, Тихомиров – отец известнейшего революционера, скрывающегося за границей. Да и сам «женераль» достаточно красен… Не худо позвонить и доктору Комарову. Этот разблаговестит сотням болтунов. И все скажут, что не кто-то иной, а Турчанино-Турчаковский первым сообщил по телефону радостную весть.
Он так и делает. Подходит к телефону. Крутит рукоятку и говорит:
– Центральная… Хеллоу… Прошу соединить и отойти потом от коммутатора… Квартиру Тихомирова…
От коммутатора, конечно, телефонистка не отходит и подслушивает то, чего не хочет Турчаковский оставлять в секрете.
Утро в гимназии, как всегда, началось с молитвы в большом, но теперь тесном зале. Дежурные классов, после введения военного обучения, командовали: «Взво-од, становись!» и «За мной, шагом марш!»
В зал входили сначала младшие классы, становясь впереди, начиная с первого, затем старшеклассники.
Маврик, как и обещал матери, о царе в гимназии не говорил ни с кем. И кажется, никто не начинал этого разговора. Наверное, со многими из них был предупредительный родительский разговор.
На молитве, как всегда, перед образами, висевшими в правом переднем углу, появился тощий шестиклассник-второгодник. Ему, сухонькому, маленькому, как нельзя более подходила фамилия Сухариков. Он, сын сельского торговца из дальней волости, знающий хорошо молитвенные распевы, был назначен кем-то вроде регента.
Ударив, как всегда о косточку левой руки камертоном, затем для «близиру» послушав его, Сухариков приподнял руки, а затем взмахнув ими, начал первым и все подхватили тягучую молитву: «Царю небесный». Когда она была пропета, маленький дирижёр снова ударил камертоном о косточку руки, и снова зазвучала вторая молитва. И когда были пропеты все пять молитв, надлежало сделать полуоборот направо и повернуться к портрету Николая Второго.
– Полуоборот напра-во! – пискливым дискантом скомандовал Сухариков. И все повернулись.
Но вдруг послышался звонкий голос вбегающего в зал Всеволода Владимировича:
– Отставить! – А затем: – Полуоборот нале-во! – и совсем тихо: – Стоять вольно, господа…
Его глаза блестели. Блестели, как тогда, на открытии гимназии. Всеволод Владимирович волновался.
– Внимание, господа, внимание, – начал он. – Царь, ныне бывший царь, отрёкся от престола в пользу своего брата Михаила. Но отрёкся и Михаил. Монархия в России низложена…
– Позвольте, позвольте, досточтимейший Всеволод Владимирович, – остановил его стремительно появившийся протоиерей Калужников. – Меня. как исполняющего обязанности директора гимназии, об этом не уведомляли… И я запрещаю в стенах вверенной мне гимназии…
– Слушаюсь! – совсем по-солдатски сказал Всеволод Владимирович и, не выслушав Калужникова, вышел из актового зала, не закрыв за собою дверь.
– Петь «Боже царя храни»? – спросил Сухариков.
– Петь! – приказал Калужников. – Петь!
Сухарикову из задних рядов строили рожи, угрожали, но этот псалмоповец из торгового звания, видимо, готов был, а может быть, и рад был пострадать за царя.
– Полуоборот напра-во! – уже не пискливо, а визгливо как-то по синичьи скомандовал он.
Повернулись не все, но большинство. И вдруг совершенно несвойственно для священнослужителя была подана повторная команда протоиереем:
– Полуоборот напра-во!
Кто-то ещё сделал поворот. Но многие не подчинились команде. Калужников почему-то обратил внимание не на кого-то, а на Толлина. Может быть, потому, что тот стоял ближе к протоиерею.
– Толлин, почему ты не повернулся?
Маврик хотел было сказать, «не я один», но в этом была какая-то трусость, какое-то прятание за других. К тому же вдруг вспомнился кладбищенский поп Михаил и толстовские дни. Протоиерей в эту минуту чем-то напоминал кладбищенского попа, и Маврик сказал:
– Отец Михаил… извините, отец протоиерей, я не могу прославлять царя, которого… которого низложили.
По рядам пробежал шёпот. Потом наступило молчание. Протоиерей, собрав бороду в кулак, сказал:
– Кто не желает петь гимн, тот может покинуть этот зал.
Воля Пламенев, Коля Сперанский, Геня Шумилин, Митя Байкалов вышли из рядов первыми. Затем ещё пять-шесть человек. Остальные запели «Боже царя храни», но запели глухо, боязливо, а некоторые только открывали рот.
Все ждали, что начнётся исключение из гимназии. Сегодня же. Сейчас же. Но этого не случилось. Протоиерей уехал. В шестом классе не было урока латинского языка. Зато в актовом зале было происшествие, которое заставило протоиерея возвратиться в гимназию.
Кто-то запустил чернильницей-»непроливашкой» в портрет царя. Чернильница, угодив выше головы царя, разбила стекло, и тёмно-фиолетовые чернила растеклись по портрету. Актовый зал было приказано закрыть, а портрет снять.
