Кому и что нужно сказать? Всем! Всем этим ликам святых, составивших иконостас. Маврик направился к амвону и, не дойдя нескольких шагов до его ступеней, объявил почти вслух – Я не верю в вас, потому что вы только иконы, и больше ничего…
Оставаться далее в храме было незачем. Сказано всё. Да и как-то мрачнее стало вокруг. Может быть, послушник, обирая огарки, погасил последние? А может быть, нахмурились святые?
Уходя, он всё же немного, совсем немного, буквально чуть-чуть, побаивался, не бросит ли кто ему вдогонку камнем. Нет. Обошлось благополучно.
Выйдя к Туре через монастырские ворота, Маврик стыдил себя. Если он мог подумать о камне, брошенном ему в спину богом, значит, он ещё не окончательно расстался с ним. Значит, бог не ушёл из него.
Думая об этом, он не заметил, как оказался за городом, там, где Тура делает излучину и где скалистые берега причудливо красивы. В этой излучине среди утёсов Маврик увидел двоих, идущих под руку. В мужчине он сразу и безошибочно узнал Ивана Макаровича Бархатова. А тётю Катю ему не нужно было узнавать. Её никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя было принять за другую.
Маврик присел от неожиданности. Потом спрятался за камень. Потом, когда сердце стало биться как всегда, он понял, что не имеет права знать о тёти Катиной тайне. И он никогда не подаст виду, что ему известно и чему он несказанно рад. Однако же эту радость он должен носить в себе, как счастливый, нелёгкий и чем-то обидный камень.
Как всё непросто…
Маврику давно уже наскучило в Верхотурье и хотелось в Мильву. Но нетерпеливый племянник даже не напоминал об этом тётке – наоборот, удерживал её здесь, находя воздух полезным и продукты дешёвыми.
Иногда он читал в глазах тёти Кати: «Извини меня, Маврушечка, но я не могу, я не имею права тебе сказать всего, потому что это не только моя тайна». Но пришло время, когда Екатерина Матвеевна, вздохнув, сказала:
– Пора уж…
Этого только и ждал Маврик, хотя и сказал для приличия, что можно бы денёчек пожить ещё.
Думая, как всегда, о Мильвенском заводе, радуясь встрече с ним после разлуки, возвращающиеся домой не знали, что там произошло большое несчастье.
Как ни далека Казань от Мильвенского завода, а всё же след привёл на Песчаную улицу в штемпельную мастерскую. В мастерскую повадился Шитиков, делая заказы на явно ненужные штемпеля. В один из приходов Шитиков заказал крупноформатный рекламный штемпель страхового общества «Саламандра».
Анна Семёновна сразу поняла, что ему нужно, и объяснила невозможность выполнения такого заказа.
– Во-первых, Никандр Анисимович, – сказала она, – у меня нет такого количества шрифтов, чтобы набрать такой большой текст. Во-вторых, если бы шрифт и был – допустим, я бы позаимствовала его в типографии Халдеева, – штемпель не мог бы вам пригодиться, так как нужна огромная сила, чтоб сделать мало-мальски отчётливый оттиск. Это исключено технически.
Шитиков сделал вид, что поверил, не стал спорить, боясь насторожить свою жертву…
В штемпельной мастерской был произведён тщательнейший обыск. Простукивались стены. Вскрывались полы. Анна Семёновна заявила протест. Но кто мог ей внять? Кто мог заступиться за неё, названную немецкой шпионкой? Это было страшное, отпугивающее клеймо, которым пользовались, когда подозреваемому нельзя было предъявить обвинение при отсутствии улик. Но следователь верил, что улики будут. Он не пренебрегал ничем, даже допросами детей. Пригласив Фаню, затем Ильюшу, он рекомендовал им рассказать правду. Но ни тот, ни другой ничего не знали. Да если бы и знали, то разве бы кто-то из них предал мать? Потеряв надежду и терпение на успех слежки, следователь из губернии решил арестовать Анну Семёновну. Вскоре её отправили в Пермь. Кулёмин был уверен, что следующая очередь его. Терентия Николаевича Лосева никто не считал революционером. Поэтому он, не настораживая шпиков, мог появляться в квартире Киршбаумов и как-то помогать Ильюше и Фане.
На первое время можно было продать кое-что из имущества для самых необходимых расходов, а что потом?
– Ты должен поступить на завод, Иль, – очень серьёзно и решительно сказал Санчик Денисов. – В снарядном цехе есть очень простая и денежная работа. А Фаня пусть доучивается.
Санчик не подумал, что учиться в гимназии – это значит платить за обучение. И платить не так мало. Но не в одной плате было дело.
Возникла новая трудность. После ареста Анны Семёновны всплыло то, что до этого спало в бумагах. Немногие, в том числе и пристав Вишневецкий, знали, что Григорий Савельевич Киршбаум и Анна Семёновна Петухова не состоят в церковном браке. И никто не упрекал их за это. Наоборот, было что-то высокое, стоящее над предрассудками, когда не обряд, а любовь венчала эту на редкость дружную пару. А теперь?
А теперь всё обернулось против арестованной. Если она пренебрегала религией отцов, то что ей стоило стать немецкой шпионкой? Этой «логики» придерживался не один провизор Мерцаев, но и нотариус Шульгин, и купец первой гильдии Чураков, и, конечно, протоиерей Калужников.
