Другому мильвенскому тузишке, Куропаткину, президент представлялся человеком с деньгами.
– И не сомневаюсь, господа, – присоединился Куропаткин к предыдущему стратегу, – у президента капиталу будет никак не меньше двух-трёх десятков миллионов в устойчивых деньгах. Иначе как можно ему доверить империю? Такой воровать не будет, потому что своих денег невпроворот…
Доктору Комарову президент виделся человеком образованным. И он на ужине, посвящённом заре революции, просвещал своих гостей:
– Да не оставит нас мудрость… Да не покинет благоразумие в нашем предвидении. Во главе нового правительства я вижу человека многосторонне эрудированного и осведомлённого, сочиняющего книги по экономике и политике.
Говоря так, доктор Николай Никодимович Комаров не исключал себя на посту главы правительства.
– Да, да, да, – еле слышно подтверждал Турчанино-Турчаковский, спустившийся теперь до комаровских ужинов.
Демократия. Ничего не поделаешь. Приходится…
А что думали, как рассуждали такие, как Яков Кумынин?
– О чём шумят, – спрашивал Кумынин, – о чём спорят на митингах, когда чёрным по белому яснее ясного сказано: «Вся власть Учредительному собранию». Соберётся оно и учредит, какой власти быть, каких законов слушаться.
И когда тот же Африкан Краснобаев говорил, что Учредительное собрание может оказаться в руках буржуазных партий, Кумынин только посмеивался:
– Как же это может случиться… Нас, рабочих, нас, крестьян, нас, простого народа, больше. А их? Попов?.. Купцов?.. И прочих богатеев по пальцам можно пересчитать, сколько от них изберут? Одного или двух депутатишек…
Доверчивые и честные люди, такие, как Кумынин, и не представляли всех парламентских сложностей, предвыборной игры, соглашательства и прямого предательства партий. Слепота Кумынина и похожих на него ещё даст себя знать не в одной только Мильве. Эти добросердечно, от широты души, от бесконечной доверчивости заблуждающиеся люди принесут ещё множество страданий себе и другим. И тоже – не в одной только Мильве…
К всеобщему единению всех призывали в проповедях и священники, молившиеся за Временное правительство и о даровании ему победы.
Так много произошло и так мало свершилось. Турчаковский, носивший теперь, как и многие красный бантик, по-прежнему управлял заводом, хотя и в строгой согласованности с деловым советом, избранным рабочими.
Трёхцветный царский флаг был перебит на древках белой полосой вниз и красной полосой кверху, что, по разъяснению знатоков, означало громадную победу народа и революции, олицетворяемых главенствующей красной полосой, и низвержение монархии, униженно представленное на флаге белой полосой. Что же касалось средней синей полосы, то её толковали по-разному. Она, видимо, олицетворяла нечто среднее: торговцев, ремесленников, священников, всяких бывших и тому подобное «ни то и ни сё».
Видимо, принадлежа теперь к этой средней полосе, пристав Вишневецкий поэтому и ходил в синей бекеше, отороченной серой мерлушкой, и в сером треухе. Пусть себе ходит в своей синей бекеше и охотится на зайцев. Придёт время, и Учредительное собрание решит, как поступить с Вишневецким.
На бесчисленных митингах говорили о неслыханных переворотах, о величайших нововведениях, но это были только слова или внешние изменения. А по сути дела «оставалось то же в новой коже», как говорил Терентий Николаевич Лосев. И сказанное им трудно было опровергнуть.
Правда, ввели восьмичасовой рабочий день, но продукты и товары подорожали так намного, что большинство рабочих оставались на сверхурочные «вечеровки», а некоторые работали и по две смены.
У власти опять оказались люди, объединяемые теперь уже всем понятным словом – буржуазия.
Наивным, непосредственным и чистым глазам человека, если он даже очень юн, чаще видится жизнь такой, как она есть. Толлин и его товарищи находились ещё в том возрасте, когда глаза невозможно уговорить видеть не то, что есть, а то, что нужно, необходимо или хотя бы желательно благополучия ради.
Гимназия им была ближе всего. А в ней ничего-ничего не изменилось, если не считать замены гимна «Боже царя храни» гимном «Коль славен наш господь в Сионе» и замены портрета царя картиной лихой битвы казака Кузьмы Крючкова, посадившего на пику сразу чуть ли не семнадцать солдат вражеской армии.
– Разве только для этого свергали монархию? – резонно спрашивал Коля Сперанский у своих единомышленников, собравшихся в раздевалке нижнего этажа. – Нужно ли ждать Учредительного собрания, чтобы заставить уйти из гимназии Слепую кишку, чтобы вернуть в гимназию сына подпольщиков Киршбаумов, чтобы сделать необязательным предметом закон божий, чтобы сделать обязательным предметом изучение одного из ремёсел, чтобы назвать гимназию общеобразовательным политехническим училищем? Ведь такой её хотел сделать Всеволод Владимирович.
В раздевалке Колю Сперанского слушали до десяти гимназистов из разных классов. Тут были Волька Пламенев, Митька Байкалов, Бату Мухамедзянов, второй брат Сперанский, Геня Шумилин, и все они одобряли Сперанского.
– Тебе и быть председателем стачечного комитета…
