Программа требований и все её пункты были приняты с восторгом. Добавлений оказалось немного. Только два. Воля Пламенев предложил:
– Если мы требуем, чтобы убрали Калужникова, так должны же мы кого-то и провозгласить – я настаиваю на слове «провозгласить» – нашим директором.
И был принят новый пункт: «Требуем провозгласить директором учредителя нашего учебного заведения Всеволода Владимировича Тихомирова».
Предложенное Мавриком не прошло. Он хотел сбросить в пруд ненавистного медведя. Все сказали, что в гимназии этого не решить, однако все нашли требование правильным и революционным.
Был выбран стачечный комитет. Маврик вошёл в него кандидатом.
Зато его выбрали делегатом для вручения ультиматума и требований.
На другой день, до начала уроков, Толлин, с красной повязкой на правом рукаве, что должно означать – революционер, и с белой повязкой на левом рукаве, означающей – парламентёр, вошёл в учительскую.
Там собрались почти все учителя, даже те, у которых не было первых уроков. Они знали о забастовке, и многие хотели её, хотя и скрывали это.
Толлин вошёл, остановился, сделал общий глубокий поклон и сказал, как было велено, очень вежливо:
– Прошу извинения. – Затем, чтобы не заикнуться, он сделал паузу – вдох и выдох – и подошёл к протоиерею, подал хорошо переписанные, без единой пропущенной запятой, листы и сказал без обращения, как было велено старшеклассниками: – Ультиматум.
Калужников, не прикоснувшись к положенным перед ним листам, не взглянув на них, сказал:
– Чтением не удостою. Перешлю при случае в округ. Пусть решают там. – Затем, повернувшись спиной к парламентёру, отошёл к окну.
Это было слишком оскорбительно. Толлин ещё раз поклонился всем и, не удержавшись, объявил, не заикнувшись:
– Забастовка начинается сегодня.
Стачечный комитет, стоявший у дверей учительской в полном составе, слышал, а кто-то и видел в щёлочку, что происходило там.
Вместо ожидаемого звонка затрубил охотничий рог. Его принёс Байкалов. Затем послышался бой ротного барабана гимназии. Он бил тревогу. Дежурные выстраивали свои классы в коридоре второго этажа. Председатель стачечного комитета объявил:
– Наши требования не стали даже читать. Забастовка начинается сегодня. Сейчас. Организованно и спокойно идите в раздевалку. Пикетчики, по местам!
Забастовка началась. Митька Байкалов, довольный своим избранием на пост начальника пикетов, успел дать по уху толстомясому Лёвке, оставшемуся в классе, и замахнуться на Сухарикова. Ударить такого, у кого «еле-еле душа в теле» было невозможно.
Учащиеся младших классов, которые не должны были участвовать в стачке, не могли не воспользоваться ею. Это два, а то и три свободных дня. Там тоже оказался свой стачечный комитет. И они тоже ринулись, хотя и менее организованно, в раздевалку…
В этот же день сестра и брат Киршбаумы, сидя у Матушкиных, обсуждали, как скорее вызволить Анну Семёновну. И когда было решено, что в Пермь с письмами от Мильвенского Совета депутатов поедет Илья, раздался тихий стук в ставню окна.
Емельян Кузьмич вздрогнул. Это был очень знакомый и точный условный стук.
– Неужели он вернулся?! – крикнул побелевший Матушкин и побежал к двери. Не прошло и минуты, как Емельян Кузьмич завопил, запел, захлопал в ладоши:
– Господи, да святится имя твоё… Сто чертей и одна ящерица! Да неужели ж это вы?
На пороге стояли сияющие, смеющиеся исхудавшие и, судя по всему, голодные Григорий Савельевич в солдатской шинели и Анна Семёновна в чужом стареньком пальто.
– Мамочка!
– Папа!
Дети повисли на шее родителей. Шум, визг, слёзы и крики…
– Теперь всё позади… Теперь всё позади, – успокаивает Григорий Киршбаум не то детей, не то жену, а может быть, свои пошаливающие нервы.
В Мильве все говорили об ученических забастовках. Женская гимназия забастовала в знак солидарности с мужской. Чтобы не дать выглядеть забастовке «пустой», были предъявлены требования не обязывать гимназисток появляться только в форменных платьях и разрешать носить причёску с шестого класса, а также не ограничивать цвет чулок только чёрным и тёмно-коричневым. Требовалось также отменить внеклассный надзор, хотя такового и не было, да и некому его было вести.
Городское училище не могло не забастовать хотя бы потому, что какие-то гимназисты-трубочисты бастуют, а «городские» не участвуют в революции. Учащиеся городского училища требовали для детей солдат бесплатную одежду, учебники и завтраки. Требовали пятого класса, в котором было бы можно по желанию получать специальности: чертёжника, разметчика, табельщика, конторщика и нормировщика.
Всеволод Владимирович считал забастовку неизбежной потребностью возраста и своеобразным откликом на события, происходящие в стране. Видя, как его питомцы с деланно серьёзными лицами разговаривали друг с другом, он находил закономерным и это подражание взрослым.
