С Калужниковым после истории на молитве с отменой пения гимна Всеволод Владимирович старался не разговаривать. Тихомиров знал, что в учебном округе сидят те же лица, что и при царе, и там та же косность, что и была. И что Калужников как был, так и останется исполнять обязанности директора. Однако Всеволод Владимирович ошибался. Старым чиновникам приходилось лавировать и приспосабливаться к времени, делать хотя бы вид, что происходят решительные перемены.
Неожиданно для всех явился чин из учебного округа. Его не послали бы сюда через снега и леса, но забастовка гимназии звучала политическим протестом. И требования гимназистов были составлены настолько солидно, что за ними чувствовалась сила, с которой нужно было ладить.
По приезде чина из округа, человека обходительного, приветливого, вкрадчивого, носившего благозвучнейшую фамилию Алякринский, через пикеты была передана покорнейшая просьба к учащимся собраться в актовом зале и поговорить по существу требований бастующих.
А накануне уже пронёсся слух, что по причине присоединения к Мильве двух новых церковных приходов отец протоиерей вынужден отдать бразды управления гимназией, которые он держал временно, другому лицу. Это уже можно было назвать уступками, которые удивили учителей и Всеволода Владимировича.
На другой день Алякринский выступил перед учащимися и начал с того, что его, как поборника новшеств и сторонника реформ на ниве народного просвещения, приводят в неописуемый восторг и вызывают священную зависть не только лишь слог ультиматума и умение лаконичнейше выражать свои требования, но и само существо манускрипта.
Он выразил полнейшее согласие с каждой строкой требований от первой буквы до завершающей точки.
Раздались шумные аплодисменты. Он и рассчитывал на это. Много ли нужно безусым забастовщикам.
– Учебный округ поручил мне поздравить, – продолжал Алякринский, – провозглашённого вами, благодарные питомцы, выдающегося и бескорыстнейшего учредителя вашей родной гимназии и вручить уполномочивающие на директорствование манускрипты. – Он, видимо, любил это латинское слово.
Теперь кричали «ура!» все. И учащиеся, и школьный сторож, и два истопника, стоящие в коридоре.
– Далее по пунктам, – продолжал он всё так же галантно и всепочтительнейше. – А разве ваша гимназия не является политехнической, коли в ней свои мастерские?.. Что касается переименования… В названии ли дело? И если вы назовёте меня не Алякринским, а Мараклинским, изменюсь ли я от этого?
Шутка очень понравилась всем, и особенно преподавательнице немецкого языка Нинели Шульгиной, которая тотчас же опустила глаза, изобразив своим ртом маленькую-премаленькую букву «о», и принялась мять свою сумочку.
Видя своё отражение в сердцах, душах учащихся и прехорошенькой учительницы немецкого языка, Алякринский заговорил о законе божием:
– Что же касается изучения этого учебного предмета, то я бы от себя лично позволил заметить, что это дело совести, благоразумия и дальновидности каждого из учащихся и главным образом родителей…
Опытнейший оратор возвращение в гимназию Киршбаума приберёг напоследок.
– Меня поражает, – воскликнул он, – как можно просить о восстановлении исключённого круглого пятёрочника Ильи Киршбаума, коли его восстановила сама революция, сметающая все несправедливости.
Снова взрыв радости. И Алякринский, сняв пенсне, касаясь белоснежным платком глаз, прочувствованно сказал:
– Как поразительно… как трогательно совпадают наши мысли…
Забастовка кончилась. Учащиеся с революционными песнями разошлись по домам, чтобы рассказать родителям, как они выиграли забастовку.
Вечером Алякринский был зван к нотариусу Шульгину. На другой день к доктору Комарову. Тут и там была прелестная Нинель, которую в гимназии, как учительницу немецкого языка, называли Ниной Викторовной. На третий день был большой званый вечер у того же Шульгина. А на четвёртый день в гимназии не было уроков немецкого языка. Засидевшаяся в старых девах Нинель сбежала с Алякринским, и нужно было подыскивать новую учительницу.
