События, вызванные смертью Толстого, улеглись. Листовки забывались, домашние хлопоты, заботы о корове, квашне, обеде, тяготы будничной жизни рабочих семей главенствовали над остальным. Ранние глубокие снега, затем и морозы, сковавшие реки, приглушили и без того тихую жизнь Мильвы, отрезанную зимой заснеженными полями, густыми хвойными лесами, тянущимися на многие вёрсты. Только узенькая кривая дорога с еловыми ветками-вехами оставалась единственным путём сообщения, по которой раз в день, а то и через день пробегала кошёвка «дележанца» к дальней железнодорожной станции.
Началась зима. Длинная, белая, с короткими днями, с неизменной стужей – мильвенская зима. Уж коли надел в октябре валенки, можешь не снимать их до конца марта. Оттепель – редкая гостья в Мильве. Да и та чуть растопит верхний слой снега на солнечной стороне улиц, погостит час-два и снова «клящая стынь-стужа» здесь, в верховьях Камы.
Полиция так и не доискалась, кем была выпущена досадная листовка. Киршбаум остался вне подозрения. В его мастерской было так мало шрифтов, что их не всегда хватало для штемпелей с большим текстом, заказываемых заводом. И ни один из имеющихся у Киршбаума шрифтов при сличении с листовкой не был схож и отдалённо.
Розыски полиции привели в типографию Халдеева, где оказались шрифты, схожие с шрифтом листовки. Но типография работала только днём. В тесноте, где один рабочий мешал другому, невозможно было набрать и тем более отпечатать довольно пространную листовку. Вечером типография закрывалась самим Халдеевым. На ночь в ней оставался только слепой старик Мартыныч, прозванный «Дизелем» за то, что он был главным «двигателем», приводившим в движение большую афишную машину, вращая рукоять её приводного колеса. Не мог же слепец, исполнявший обязанности и сторожа типографии, набрать и напечатать листовку ночью. Такое подозрение подняло бы на смех и усердного пристава в глазах его помощников.
Шрифты не были и украдены из типографии. Этого, правда, не сказал приставу владелец типографии Халдеев, потому что ему выгоднее было придерживаться версии похищения шрифта и выглядеть пострадавшим.
Киршбаум, Кулёмин, Матушкины терялись в догадках. И наконец, все перестали, что называется, ломать голову. Не унимался Валерий Всеволодович Тихомиров, не желавший оставить тайну листовки неразгаданной. И он прибег к таким рассуждениям…
Листовку набирал профессиональный наборщик. Это видно по множеству деталей набора. Отступы, применение дефисов и длинных тире. Автором же листовки был человек, имевший отношение к текстам духовного содержания, которому известны особенности словесного изыска учившихся в духовных учебных заведениях. Однако же автор, владея всем этим, был человеком малообразованным, потому что им допущены погрешности, изобличающие незнание синтаксиса, при всей стилистической изощрённости. Кроме этого, автором был старый, во всяком случае, пожилой человек. Это видно из всего строя листовки, эпической её повествовательности и напевности, не свойственной молодым людям. Во всех случаях это рабочий или имеющий отношение к заводам, потому что за каждой строкой стоит пережитое, прочувствованное. И далее – автор листовки мог быть и её наборщиком, потому что некоторое выделение фраз могло возникнуть лишь когда наборщик набирает «из головы», сам создаёт текст набора. Об этом говорилось на лекциях по криминалистике. Так распутывая узелок за узелком, сидя над листовкой в комнате мезонина тихомировского дома, Валерий Всеволодович приходит к заключению, что набор был сделан либо в темноте, на ощупь, либо…
Либо слепым. Несколько букв, перевёрнутых вниз головой, несколько букв из других гарнитур того же кегля. Этого никак не мог не заметить и не устранить зрячий, просматривающий первый оттиск. Пусть даже при свете спички, где-то в тёмном уголке, в чулане, всякий зрячий, ведший набор в темноте, обязательно должен был проверить набранное, чтобы не выпускать листовки с изъянами. Значит, её набирал человек, не имевший возможности прочитать оттиск.
Валерий Всеволодович спускается к отцу и спрашивает, не знает ли он, когда ослеп халдеевский Дизель Мартыныч и кем он работал прежде.
Всеволод Владимирович отрывается от чтения и, вспоминая, говорит:
– Кажется, он работал в синодальной типографии… И ослеп после какого-то отравления… А почему тебя это заинтересовало, Валерий?
Этот ответ обрадовал Валерия Всеволодовича, и он вдруг стал походить на мальчишку, на Маврика, решившего трудную задачу. Он едва не захлёбывался от восторга.
– Папа! Эту листовку составил и набрал слепой Мартыныч. Папа, у революции больше друзей, чем мы думаем. Их много. Их очень много, папа. Революция близка, верь мне, папа!
Всеволод Владимирович молчит, задумавшись в своём кресле. На какую революцию можно надеяться, если вот уже три года не может он уговорить образованных, более или менее просвещённых людей создать в Мильве мужскую политехническую прогимназию…
Не находя отклика у отца, Валерий Всеволодович прибег к перу.
