Через двойные рамы окон слышит Маврик истошные песни, женские причитания и пьяные выкрики. С Ходовой улицы тоже многим «забрили лоб». Уходит в солдаты младший брат Артемия Гавриловича Кулёмина – Павел. Жалко. Хороший молодой токарь. Приветливый. Молчаливый. Хотел жениться на старшей Санчиковой сестре – Жене. Ждал Екатерининого дня. Надеялся, что не возьмут. Тогда была бы свадьба. И могли бы его не взять. Завод подавал какие-то «тихие» списки на «тороватых» мастеров из молодых. Их не брали. Находили непригодными к военной службе. И Павла, как «быстрого и точного» токаря, тоже хотели оставить, да не оставили. Нашлись почище. С деньгами. Сумели дать. А у кого есть деньги, тот всё купит. И цеховое начальство, и волостную власть.
Жалко. Очень жалко. Прощай, Женечка Денисова. Она обещает ждать. Какое там «ждать»! Пусть уж одна молодость гибнет, а не две.
Сегодня Маврик не пошёл в школу. Предстояло много интересного с утра и до позднего вечера. Тётя Катя за себя и за прихварывающую бабушку отстояла обедню, получила первые поздравления «с днём ангела, с катерининым днём» и вернулась домой принимать «поздравителей» и визитёров.
Перебывало до десятка нищих, и, конечно, Санчикова бабка Митяиха, получившая, кроме специально для неё испечённого небольшого изюмного пирога, двугривенный. Просто нищим, из непривилегированных, давалось по две новенькие, блестящие, наменянные в казначействе копейки. Копейку за здравие одной Екатерины и копейку – другой. Если же нищий или нищенка, благодаря за подаяние, упоминали имя покойного Матвея – давалась ещё копейка.
Побывала блаженненькая Марфенька-дурочка, пропевшая в юродивом пританцовывании озорной стих:
Так как Марфенька-дурочка не понимала неучтивого смысла стиха и пела его как прославление имениннице, то ей тоже были даны две новенькие копеечки и особо – кусок горячего пирога.
Юродивых, блаженных, обиженных разумом в Мильве числилось до двух, а то и более дюжин. Такое количество «нетунайных людей» было заметным излишеством и для многонаселённого Мильвенского завода. Для него хватило бы вполне и одной дюжины. Правда, не все из блаженных, юродивых и обиженных разумом заслуживали находиться в этом разряде. Были среди них и бездельники, притворяющиеся душевнобольными хитрецы.
Тишенька Дударин не притворялся дурачком. Он был им. Но всё же дурачком «себе на уме». Выкрикивая «вещие» слова, услышанные от других, а то и подсказанные другими, он привлекал к себе внимание и значился в разряде юродивых уже потому, что его способность бегать босиком по снегу в морозные дни поражала и самого доктора Комарова, не находившего этому объяснения.
В зашеинском доме и вообще в чьих бы то ни было домах Тишенька никогда не бывал и милостыни не собирал. А сегодня он, босой и продрогший, выглядевший более, чем всегда, долговязым, долгоногим, прибежал к Екатерине Матвеевне и принёс на посеребрённой тарелке очень большую, не менее полутора-двух фунтов, румяную просфору. Войдя на кухню, он принялся бормотать:
– Во весь роток свистит свисток… Обедать пора! Обедать пора! А великомученица-то… великомученица-то с небес сошла, в часовенку зашла… Слава тебе восподи-восподь, слава тебе… Изыди, архангел Михаил, тут мой каменный домок, моя кирпичная келейка… Изыди, изыди! – прокричал он и подал просфору.
Не взять просфору от блаженненького Екатерина Матвеевна не могла, как не могла и принять её, испечённую Дударихой, в доме которой теперь открыто жил бывший кладбищенский поп.
– Спасибо. Поставь на стол, – сказала она Тишеньке и, не зная, чем отблагодарить его, вспомнив о старых подшитых валенках Матвея Романовича, лежавших в кладовке, сказала: – Подожди, я сейчас отблагодарю тебя!
Тишенька увидел через дверь Маврика и снова принялся наговаривать:
– Иван-дурак в гробу сопрел… Непрелый Герасим на пиво сел…
– Хватит, Тишенька, – остановила его Екатерина Матвеевна. – Не от бога эти слова, а от злых языков. Это тебе от Матвея Романовича, – сказала она и подала подшитые валенки.
Тишенька тут же обулся в них и забормотал:
– Ногам тепло… голове холодно, – и убежал.
Через минуту он мчался босым по Большому Кривулю и, размахивая валенками, кричал:
– Турчака-дурчака в валенки обувай… Архангела не обуешь…
Просфору бабушка Екатерина Семёновна отдала старому нищему, прибавив к ней медный пятак, и наказала ему:
– Молись о смягчении кары грешной душе Михаила.
– Буду, матушка, буду, – понимающе ответил старик, опуская в кошель тяжёлую милостыню.
В этот день была получена и другая просфора, посланная протоиереем Калужниковым с соборным диаконом, поздравившим обеих Екатерин и пригласившим их на открытие часовни, имеющее быть после свистка на обед. Им же было вручено «Житие великомученицы Екатерины».
