– А зачем учить таблицу умножения? – возмущался Маврик. – Зачем? Если тебе понадобится узнать, сколько восемью восемь, то ведь можно посмотреть в задачнике.
– А если нет под руками задачника? – спросил Ильюша. – Тебе вот как, – показывал он на горло, – нужно знать, сколько восемью восемь, тогда что? Если ты покупаешь для ребят восемь билетов по восемь копеек, как ты будешь знать, сколько нужно заплатить? Могут же обсчитать.
Маврик на это возражает:
– А если тебе нужно купить двенадцать билетов по двенадцать копеек, как ты будешь знать, сколько заплатить? В таблице же нет двенадцатью двенадцать? А если тебе нужно купить сто тридцать девять билетов по семьдесят три копейки? Ага! Попался. А тысячу сто пятьдесят три билета по сто девяносто три рубля…
Иль молчал. Он не находил возражений. А Маврик не молчал.
– И не обязательно знать, в каких словах пишется буква «ять». Валерий Всеволодович говорит, что это совсем лишняя буква, которая отнимает только время, и её давно пора выбросить вместе с фитой, и с ижицей. И вообще, – добавляет от себя Маврик, – нужно выбросить половину букв. Кому нужны заглавные буквы?.. Если ты напишешь имя Санчик с маленькой буквы, так никто и не прочитает «поросёнок». А можно и простые буквы выбросить и оставить одни заглавные. Пишутся же вывески только большими буквами, и все понимают. И вообще. – Маврик любил это слово. – И вообще, во втором и первом классе можно было выучиться за один год.
На уроках Маврик слушал только интересовавшее его, а когда начиналось повторение пройденного или таблица умножения в разбивку, Маврик уплывал на каком-нибудь волшебном корабле или на спине гуся-лебедя в далёкие страны или думал о том, как хорошо было бы достать маленьких весёлых человечков с карандаш ростом или чуть побольше. Лучше поменьше. Они могут ездить на курице. Это очень смешно.
– Над чем ты смеёшься, Толлин? – слышится добрый голос Елены Емельяновны.
– Ни над чем, – вскакивая, отвечает Маврик и старается больше не думать о постороннем.
Но постороннее само лезет в голову. Сам по себе приходит Екатеринин день – тёти Катины и бабушкины именины. Очень трудно не думать о них, когда соберутся все. Все-все! Три тёти Лариных дочери. Три дяди Лёшины девочки. Придёт Санчик с Ильюшей. Краснобаевых едва ли разрешат приглашать. Все не усядутся за столом. Их можно позвать в другой раз. Запросто. Без рыбных пирогов и желе. Но что подарить тёте Кате и бабушке? Бабушке можно подарить рисунок, а вот тёте Кате?..
– Маврик, – говорит, положа руку на его плечо, севшая рядом с ним на парту Елена Емельяновна. – Урок давно уже кончился. И все ушли. О чём ты думал сейчас, мой дружочек?
– Я?.. Обо всём. Хорошо бы… Хорошо бы, Елена Емельяновна, если бы не было зимы, – выдумывает он. – Если бы в школе можно было учиться ночью. Во сне. Когда спишь. Спишь и учишься во сне. Семью семь – сорок семь.
– Сорок девять, – поправляет учительница.
– Всё равно, – соглашается Маврик. – И время бы ночью не пропадало на разные сны, и днём бы не нужно его терять…
Елена Емельяновна крепко прижимает к себе Маврика. Если у неё будет сын, то пусть будет такой. Двоечник. Фантазёр. Выдумщик. Но только такой.
– А ведь я вас тоже люблю, Елена Емельяновна, – приникает к ней Маврик. – Не больше, чем тётю Катю, но и не на очень меньше. На дважды два – четыре. А может быть, и на одиножды один… На один! И вообще, – добавляет он, – Валерий Всеволодович Тихомиров для вас хорошая пара. Только его могут посадить в тюрьму… Но что ж делать… Мой дедушка тоже сидел шесть дней.
У Елены Емельяновны холодеют руки, немеет язык. И она спрашивает:
– Ты знаешь, сколько тебе лет, Маврик?
– Мне? Я только на два года моложе Леры Тихомировой.
– А она-то тут при чём?
– Просто так, – неопределённо ответил Маврик и принялся укладывать в ранец свои книги, тетради, карандаши.
Елена Емельяновна долго ещё сидела в классе после того, как ушёл самый плохой и самый любимый ученик Маврикий Толлин.
Екатеринин день в Мильве был шумным, пьяным, пляшущим, плачущим провожальным днём горьких разлук любящих сердец и тягостных расставаний друзей. Это был последний день рекрутского набора, день призыва на тяжёлую бесправную службу в армию муштры, жестокого произвола, мордобоя. С утра плачут в Екатеринин день осипшие ещё вчера тальянки, двухрядки, венки и дедовские семиладки с колокольчиками. Ватагами ходят по заводским улицам новобранцы-«некруты» с товарищами, молоденькими жёнами, роднёй, соседями и просто досужими провожателями.
